Первый, случайный, единственный

 – А мне…

– А тебе об этом беспокоиться незачем, – перебил его Саша. – Они тебя до такого состояния довели, вот пусть теперь и беспокоятся.

Может, это было и логично, но только не в условиях плена, в которых действовала совсем другая логика.

Саша сразу же выбрал это имя, Дюк, из всех возможных вариантов, к многочисленности которых Георгий привык.

– А как тебя обычно называют? – спросил он, когда Георгий наконец очухался настолько, что сообщил, как его зовут. – Если тебе что-нибудь вроде Жоры или Гоши не нравится, то я могу и полным именем.

– Да как хочешь, так и называй, – ответил Георгий. – Это ерунда.

– Думаешь? А мне, например, почему-то неприятно, если меня Санек называют или, того лучше, Шурик. Но, наверное, ты прав – это ерунда, – торопливо согласился он.

– Я тебя не буду Шуриком называть, – улыбнулся Георгий. – А ты – правда как хочешь. Меня один человек вообще Дюком называл, – вспомнил он.

– Почему? – удивился Саша и тут же догадался: – А, Гюрги-Дюрги-Дюк! Да, есть такой древнерусский вариант.

Георгий вспомнил Вадима Лунаева, который как раз и сообщил ему о существовании такого экзотического варианта его имени, и подумал, что вежливое слово «образованный» к тому, пожалуй, не подходит. Он разговаривал с Вадимом всего несколько часов, но это был хороший разговор, из тех редких разговоров, когда случайно встретившиеся люди вдруг чувствуют глубокое внутреннее совпадение – несмотря ни на что, даже на разницу в возрасте или несходство характеров.

Первое, что невозможно было не почувствовать в Вадиме, в его запредельно, по-волчьи спокойном взгляде, была стальная воля. Но Георгий сразу же почувствовал в нем и другое: пристальное внимание к тому, что им обоим казалось главным для человеческой души. Вряд ли причина такого внимания была в Вадимовом образовании, хотя Георгий не знал, где тот учился, прежде чем заняться нефтяным бизнесом. Да и выглядел он лет на пятьдесят, при чем здесь учеба!

Впрочем, о Вадиме он вспомнил сейчас так, словно тот остался за какой-то плотной пеленой.

Это ощущение только усилилось, когда он взглянул на себя в зеркало. Это было даже не зеркало, а крошечный, в пол-ладони, осколок, вмазанный в стену. Георгий не видел зеркала уже почти полгода, и то, что он увидел, когда встал наконец с кровати и добрел до стены, ввергло его в ступор.