Первый, случайный, единственный

Я, конечно, много чему и сам научился, особенно в Чечне, но все-таки телекамера – не то что киношная, и цифровая кассета – не пленка. Да и много есть таких вещей, которых я просто не знаю, и вот именно знаю, что не знаю. Про монтаж вообще только читал… Да мало ли что еще! Ну, об этом смысла нет говорить.

– Почему? – пожал плечами Саша. – Ты думаешь, когда вернешься, у тебя не будет возможности снимать?

Георгий думал, что у него не будет возможности вернуться, но об этом он Саше говорить не хотел.

– А твой Чехов, – вспомнил тот, – в одном письме, не помню кому, написал, что в искусстве надо быть готовым к широким разочарованиям и упрямо, фанатически гнуть свою линию. Как раз твой случай, по-моему.

К тому, что про Чехова при нем вспоминают с добавлением «твой» – конечно, из-за того, что он тоже родился в Таганроге, – Георгий уже привык. Он только не мог привыкнуть к тому, что у Чехова находятся такие вот точные слова на самые неожиданные случаи его собственной жизни.

– Да, фанатизма на первый курс только и хватило, – сказал он и сердито добавил: – Талант хренов!..

– По-моему, ты зря себя укоряешь, – сказал Саша. – Тебе ведь сколько лет тогда было? В юности импульсивные поступки вполне естественны. – Он произнес это таким серьезным тоном, что Георгию не удалось сдержать улыбку. Саша заметил ее и сразу смутился, торопливо проговорил: – Мне кажется, Чехов вообще понимал жизнь гораздо тоньше и глубже, чем полагают дураки.

– Почему же это? – засмеялся Георгий.

Он знал Зинаиду Гиппиус только по имени: не успел доучиться до нее по институтской программе, а просто так ее книги в руки не попадались.

– Потому что она считала Чехова таким, знаешь, усредненным воплощением нормы и ничего, кроме сугубой интеллигентности, в нем не находила, – объяснил Саша. – Правильно Бунин про нее говорил, что она совершенно лишена непосредственного чувства жизни! Которым ты полон, – добавил он.

Саша произнес это так, словно Зинаида Гиппиус обидела чем-то лично его, а Бунин лично ему же говорил о непосредственном чувстве жизни.

О жизни, о самой жизни, которую он действительно чувствовал непосредственно, не ощущая между нею и своей душой никаких преград, – Георгий предпочел бы вообще не разговаривать. Лучше уж о «круглой дуре» Зинаиде Гиппиус.