Первый, случайный, единственный

Впрочем, трудно было представить инструмент, который мог бы сопровождать такое пение…

Сначала Антонина пела тихо, почти неслышно, но с каждой следующей нотой звук нарастал, вихрился, наливался силой, метался, успокаивался, вновь взлетал под какие-то неведомые небеса – наверное, под те самые, восьмислойные, огненно-белые…

Полина сидела на полу, открыв рот, и чувствовала, что голова у нее кружится в ритме этих звуков, а сознание не то что отключается, но словно бы подчиняется им, следует по той дороге, на которую властно зовет Антонинин голос.

– О-ох!.. – пробормотала Полина, когда певица замолчала. – Ну и ну! Это у вас все так поют? – уточнила она.

– Конечно, не все, – пожала плечами Антонина – как показалось, обиженно.

– Извините, – спохватилась Полина, – я совсем не хотела вас обидеть, просто…

– Мама нисколько не обиделась, – услышала она у себя за спиной и быстро обернулась. – Таких, как она, во всем мире больше нет, и она это прекрасно знает.

На что же ей обижаться?

Мужчина, произнесший эти слова, вошел в зал незаметно. То ли походка у него была такая бесшумная, то ли просто Полина заслушалась пением.

– Платон! – обрадованно произнесла Антонина и представила вошедшего: – А это мой сын, Платон Федотович.

– То бабушка, то сын! – фыркнула Глюк. – Когда же сам мальчиш-то явится?

– Федя у нас ранимый, – объяснила Антонина.

– А мы тут что, из пушек палим? – удивилась Глюк. – Кто его тут ранить собирается?

– Он завтра обязательно придет, – пообещала Антонина, как будто кто-то умолял ее прислать ранимого мальчика поскорее.

 – Платончик, я зря беспокоилась, – обратилась она к сыну. – Прекрасные ребята, Феденьке с ними будет хорошо. А эта рыженькая девочка вообще якутским эпосом увлекается! Представляешь, какая прелесть?

– Это вы прелесть? – Платон обратил взгляд на Полину.

– Скорее якутский эпос, – хмыкнула она.

Ей почему-то стало не по себе под внимательным взглядом его раскосых глаз.

Его лицо – широкое, словно из камня высеченное и вместе с тем какое-то мускулистое – казалось непроницаемым, а черное кашемировое пальто придавало ему сходство с каменной статуей.

«С богатырем, – вдруг вспомнила Полина. – У которого лик грозен и нрав крутой!»

И как только она об этом подумала, Платон Федотович немедленно ее заинтересовал. Все-таки якутский эпос оказывал на нее просто-таки мистическое воздействие.