Первый, случайный, единственный

Он вспоминал их обеих часто, потому что сидение в чеченских ямах требовало мыслей и воспоминаний, иначе можно было сойти с ума. И если он зачем-то вспоминал даже имя кота, которого перед отъездом оставил рыжей девочке Полине, то уж совсем естественно было вспоминать женщину, которая его любила, и женщину, которую любил он.

Георгий вспоминал Нину – с ее самозабвенностью и ослепительной красотой, с ее полным безразличием ко всему на свете, что не есть он, с ее готовностью сделать для него все, что угодно, и невозможностью это для него сделать, потому что она любила его, а он ее не любил.

Он вспоминал Ули – с ее прямодушием и доверчивостью, которые, как он прочитал у Томаса Манна, вообще свойственны немцам, вспоминал внятный мир ее дома и правильный, до холода логичный строй ее ума, – и понимал, что ничего у них не могло получиться. И удивлялся только тому, что не понял этого в ту самую минуту, когда ее увидел. Хотя вообще-то удивляться не приходилось: он ведь влюбился в нее в ту самую минуту, когда увидел, он никогда и ни в кого так не влюблялся.

И разве мог он рассуждать о таких отвлеченных вещах, как совпадение или несовпадение русского и немецкого менталитетов?

Но теперь, после Чечни, и это осталось в прошлом, и это было уже непредставимо, потому что Георгий просто не мог вспомнить, как же все это было. Как он не чувствовал отдельности и никчемности своего тела, как мгновенно вспыхивал страстью, как влюблялся, забывая о себе, и как влюблялись в него?..

Думать об этом было странно, тяжело и ненужно, и он старался об этом не думать – только ждал Полину.

Его бы воля, он бы и видеть не хотел никого, кроме нее. Собственно, он и не чувствовал себя обязанным видеть кого бы то ни было. Исключением был только Вадим Лунаев, и поэтому Георгий ждал, когда тот объявится снова.

Он и так уже был благодарен Вадиму за тот их единственный ночной разговор – за то, что Вадим спросил только, как все произошло в тот момент, когда они с Сашей шли по лесной дороге через молчащую толпу.

Георгий понимал, что об этом невозможно было не спросить сразу, и пересказал Вадиму каждую минуту, да что там минуту – каждую секунду этой короткой дороги… Каждая секунда раскаленным комком билась у него в голове и в сердце.

Но обо всем остальном – о месяце, который он провел с Сашей в плену, об их ночных разговорах, о Сашиных мыслях и сомнениях, которые тот так доверчиво ему высказывал, – обо всем этом Георгий тогда рассказывать не мог.