Песнь об Ахилле (ЛП)

Он казался одновременно зрелым мужем и битым жизнью — насколько мы знали, ему было уже за сорок. Справа от него, на почетном месте, стояли Одиссей и Диомед. Слева я увидел Менелая, царя Спарты и причину войны. Ярко-рыжие волосы, которые я запомнил со сватовства во дворце Тиндарея, теперь подернулись серебристыми нитями седины. Как и его брат, Менелай был высок и широк в груди, плечи его были сильны, как бычья выя. Темные глаза, крючковатый нос и другие обычные в их роду черты у Менелая были словно смягчены. Лицо у него было улыбчивым и приятным глазу, чего не доставало его брату.

Из других царей я смог признать лишь Нестора — старика с редкой белой бородкой и острым взглядом выцветших от старости глаз. Поговаривали, он был старейшим из ныне живущих, и счастливо избежал тысяч опасностей позора, войн и заговоров. Он правил в песчаном Пилосе и за трон свой держался упрямо, чем разочаровывал дюжины своих сыновей, которые все старели и старели, пока ветхие чресла Нестора производили новых детей. Двое его сыновей сейчас стояли с оружием наготове подле своего отца, оттесняя других царей.

Он рассматривал нас так внимательно, что даже рот приоткрыл, а редкая бороденка его колыхалась от тяжелого дыхания. Старик любил всяческие сборища и волнения.

Агамемнон выступил вперед. Он чуть раскинул руки в приветственном жесте, ожидая поклона, повиновения и клятвы верности. Ахиллу следовало преклонить колени и принести эти клятвы.

Но он на колени не опустился. Он не выкликнул приветствие великому царю, не склонил головы и не преподнес даров.

Он не сделал ничего, только стоял перед ними всеми, гордо вздернув подбородок.

На лице Агамемнона угрожающе заходили желваки — с этими приглашающе раскрытыми объятиями он выглядел глупо. Я поймал предупреждающие взгляды, которые то и дело посылали Ахиллу Одиссей и Диомед. Воцарилась гнетущая тишина. Все поглядывали друг на друга.

Я в напряжении сцепил руки за спиной, наблюдая за игрой, которую вел сейчас Ахилл. Лицо его было сейчас словно высечено из камня, и всем своим видом он предупреждал царя Микен — «Не тебе мною повелевать».

Тишина длилась, болезненная, бездыханная, словно певец слишком затянул последнюю ноту.

Затем, как раз когда Одиссей уже готов был ступить вперед и вмешаться, Ахилл заговорил: — Я — царевич Ахилл, сын Пелея, богорожденный, лучший среди греков, — сказал он. — Я пришел принести тебе победу. — Снова воцарилась тишина, а затем нас накрыл рев одобрения. Гордость наш удел — среди героев скромников не водилось.