Песнь об Ахилле (ЛП)

Я был уверен, что неспроста царь Аргоса все время был с нами. Они что, думают, мы сбежим? Я старался не обращать на него внимания, и он оставил нас в покое.

Все острова были для меня на одно лицо — высокие утесы, опушенные белой пеной, каменистое побережье, где галька царапала днища наших кораблей, будто когти. Низкорослая жесткая трава пробивалась под оливами и кипарисами. Ахилл все это едва замечал. Он склонялся над своими доспехами и начищал их, пока они не начинали гореть, будто жаркое пламя.

На седьмой день мы добрались до Лемноса, как раз напротив мыса при входе в Геллеспонт.

Он был ниже, чем большинство наших островов, полон болотец и стоячих прудов, поросших водяными лилиями. Неподалеку от лагеря мы нашли заводь и уселись подле нее. Над водой гудели жуки, а луковицы водяных лилий смотрели из водорослей, будто глаза. Мы были всего в двух днях пути от Трои.

— Каково было убить того мальчика?

Я поднял взгляд. На его лицо падала тень, волосы скрывали глаза.

— Каково? — переспросил я.

Он кивнул, смотря на воду, словно стараясь разглядеть что-то в глубине.

— Так просто не расскажешь. — Он застал меня врасплох. Я прикрыл глаза, стараясь вызвать в памяти ту картину. — Кровь пошла сразу, это я помню. Поверить не мог, что ее бывает столько. Голова его раскололась, и чуть-чуть виднелись мозги. — Даже сейчас я ощутил тошноту. — Я запомнил звук, с которым его голова ударилась о камень.

— Он дергался перед смертью? Как звери?

— Я не стоял там и не следил.

Он помолчал. — Отец говорил мне как-то, что надо считать, будто они просто звери.

Люди, которых я убиваю.

Я открыл было рот, чтобы ответить, но не смог. Он же не отрывался от созерцания водной глади.

— Не думаю, что смогу так, — сказал он. Просто как и всегда.

Слова Одиссея отдались у меня в ушах, язык мой онемел. Это хорошо, хотел сказать я. Но что я знал? Мне-то не нужно завоевывать себе бессмертие, я оставался в стороне.

— Все время это вижу перед собой, — тихо сказал он. — Ее смерть. — Я тоже не мог перестать видеть это — густую кровавую струю, ужас и боль в ее глазах.

— Но будет иное, — услышал я свой голос. — Она-то была невинной девушкой. Но другие — воины, с которыми тебе придется сражаться и которые убьют тебя, если ты не ударишь первым.

Он повернулся ко мне, взгляд его отяжелел.

— Но ты сражаться не станешь, даже если они нападут. Тебе это ненавистно. — Если бы это сказал кто-то другой, это прозвучало бы оскорблением.

— Мне не дано умения, — сказал я.