Песнь об Ахилле (ЛП)

Двенадцать человек, не имеющих отношения к Парису, Елене или кому-либо из нас.

— Крестьяне? — горечь в моем голосе словно вернула его на землю.

— Они были вооружены, — быстро сказал он. — Я бы не стал убивать безоружных.

— Как ты думаешь, скольких ты убьешь завтра? — спросил я.

Ахилл услышал резкие нотки в моем голосе и отвернулся. Боль, отразившаяся на его лице, пронзила меня. Где же мое обещание простить? Я знал, какова его судьба, и я решил отправиться к Трое несмотря на это. Поздно было что-то менять лишь оттого, что меня начала грызть совесть.

— Прости, — сказал я. Попросил его рассказать, как оно все было — как мы всегда все рассказывали друг другу. И он рассказал, обо всем, начиная с того, как его первое копье пробило дыру в щеке человека, выйдя с другой стороны вместе с кусочками плоти. И как второй упал с пробитой грудью, и копье зацепилось за ребра, когда Ахилл попытался вытащить его. Селение смердело, когда они уходили — воняло грязно, с металлическим привкусом, и уже начали слетаться мухи.

Я слушал каждое слово, представляя, что это лишь рассказ. Что говорил он не о людях, а о черных фигурках на вазе.

Агамемнон выставил дозорных, которые постоянно следили за Троей. Мы ждали хоть чего-то — нападения, посланников, демонстрации силы. Но ворота Трои оставались запертыми — и вылазки по окрестностям продолжились. Я выучился спать днем, чтобы быть отдохнувшим, когда он возвращался — ему всегда нужно было поговорить, рассказать мне все до мельчайших подробностей о людях, их движениях и их ранах.

Вместе с набегами настал черед дележа добычи — таково уж принятое у нас обыкновение вознаграждать победителей. Каждый имел право оставить себе то, что захватил он лично — доспех, содранный с мертвого воина, ожерелье, сорванное с шеи вдовы.

Это было скорее вопросом чести, нежели стоимости вещи. Уделенная вам часть сообразовывалась с вашим положением в войске. Первым вознаграждался лучший из воинов, но Агамемнон поименовал лучшим себя, а Ахилла — вторым. Я был удивлен, что Ахилл лишь пожал плечами.

— Все знают, что лучшим был я. Так что Агамемнон лишь подчеркнул свою алчность.

Разумеется он был прав.