Песнь об Ахилле (ЛП)

Ахилл просто расцвел. Он шел на бой с легким сердцем, и сражаясь, он улыбался. Не убийства радовали его — он быстро понял, что один на один никто не может тягаться с ним. И даже двое, и трое. Он не находил удовольствия в такой резне, и вот так поодиночке от его рук погибала едва ли половина тех, кого он имел случай убить. Он стремился схватиться с целым ринувшимся ему навстречу отрядом. Там, среди двух десятков кружащихся вокруг него вражеских клинков, он мог по-настоящему сражаться. Он сиял в лучах собственной славы, в своей силе, словно скаковой конь, которого долго сдерживали и наконец-то дали бежать вольно.

С непостижимой красотой он сражался один против десяти, пятнадцати, двадцати пяти. Наконец-то делать то, что действительно умеешь.

Мне не пришлось часто ходить с ним в бой, как я того опасался. Чем на дольше это все затягивалось, тем менее требовалось поднимать всех до единого эллинского солдата. Я не был царевичем, которого гнала жажда славы. Не был и солдатом, связанным обязательством, или героем, чьего воинского искусства не доставало войску.

Я был изгнанником без всякого положения. И если Ахилл решал оставить меня в лагере, это было только его дело.

И я стал появляться на поле битвы пять дней из семи, потом три дня, а потом и вовсе раз в неделю. И то лишь тогда, когда о том просил меня Ахилл. Что случалось нечасто. В большинстве случаев он отправлялся один и сражался лишь за себя. Но иной раз он уставал от этого одиночества и просил меня присоединиться к нему, стянуть тело пропитанной кровью и потом кожей и вместе с ним лететь по телам павших.

Быть свидетелем его чуда.

Иногда, когда я наблюдал за ним, я замечал позади него клочок пространства, куда не заходили ни свои, ни вражеские воины. Совсем рядом с Ахиллом; когда я смотрел на него, он становился светлее, светлее. И почти нехотя я улавливал очертания — женщина, бледная как смерть, ростом выше всех мужей, что кружились вокруг. Как бы ни разлетались вокруг брызги крови, ничто не пятнало ее бледно-серого одеяния.

Ее босые ноги, казалось, не касались земли. Она не помогала сыну, в том не было нужды. Лишь следила за ним, как и я сам — огромными темными глазами. Я не мог уловить выражения ее лица — было ли то удовольствие, или скорбь, или ни то, ни другое.

Кроме того раза, когда она обернулась и заметила меня. Ее лицо исказилось отвращением, губы раздвинулись, обнажая зубы. Она зашипела по змеиному и исчезла.

На поле битвы позади Ахилла мои ноги словно окрепли.