Песнь об Ахилле (ЛП)

 — Я помню этого Эетиона. У него было восемь сыновей. Они старались сдержать нас.

И я все понял по тому, каким затих вдруг его голос.

— Ты убил их. — Целая семья, вырезана полностью.

Он уловил мгновенно промелькнувшее в моем лице отвращение, как я ни пытался его скрыть. Но он мне никогда на лгал.

Я знал, что он убивает каждый день, он возвращался, забрызганный их кровью, пятна которой он отмывал перед ужином. Но были мгновения, такие как сейчас, когда я уже не мог этого выносить — когда думал обо всех тех слезах, что были пролиты из-за него за прошедшие годы.

И вот теперь Андромаха, а с нею и Гектор скорбели из-за него. Словно весь мир отделял его от меня, хотя сидел он так близко, что я ощущал исходящее от его кожи тепло. Руки его были сложены на коленях, уже загрубевшие от копейного древка, но все же прекрасные. Ни одни руки в мире не могли быть столь же нежны — и столь же смертельны одновременно.

Над нашими головами звезды заволокло тучами. Воздух отяжелел — верно, ночью будет гроза. Дождь будет проливным, он наполнит землю, пропитает насквозь, и вода выступил наверх, устремится с вершин гор вниз, сметая все на своем пути — животных, дома, людей.

Он и сам — такой же поток, подумал я.

Голос его разорвал тихий ход моих мыслей. — Одного сына я оставил в живых, — сказал он. — Восьмого. Чтобы не прервался род.

Странно, как малое добро может показаться великой благодатью. И тем не менее, какой еще воин делал подобное? Убить все семейство — это было достойно похвальбы, это славное деяние, доказывающее, что у тебя довольно сил, чтобы стереть имя с лица земли.

Этот выживший сын породит потомков, он передаст им имя своей семьи и расскажет ее историю. Его родные уцелеют, если не в жизни, то хотя бы в памяти.

— Я рад, — сказал я от всего сердца.

Поленья в костре затянулись седой золой. — Странно, — сказал он. — Я всегда говорил, что мне Гектор не причинил зла. Но теперь он не может сказать того же про меня.

Годы шли, и один солдат из войска Аякса начал жаловаться на то, сколь долго длится война.

Сперва его не слушали — человек тот был чудовищно безобразен, и знали его за отъявленного негодяя. Но он становился все красноречивее. Четыре года, говорил он, и никакого просвета. Где сокровища? Где женщина? Когда мы отплываем домой? Аякс отвесил ему затрещину, но тот не угомонился. Видите, дескать, как с нами обращаются?

Мало-помалу его слова ширились от лагеря к лагерю. Год выдался плохим, мокрым и не благоприятствовал для сражений.