Песочные часы

Всё, что так долго кипело в душе. И за правду мне не вырвут язык, не запорют до смерти. — А я с другими спала. И не только с Тьёрном. Такую только в хыры. Лживую, неблагодарную, упрямую, приносящую одни огорчения кеварийку. Столько усилий, чтобы найти меня и даже не наказать? Не верю!

Усмехнувшись, добавила:

— Вы сами подтвердили, что не причините вреда, но это не мешает истязать меня араргскому квиту. И слова при этом вы не нарушите.

Виконт покачал головой:

— Всё совсем не так. И мне не нужна другая торха, не будет у меня другой торхи.

И ты не вещь, а совсем другое. И Рагнару ты нужна, он верит, что его мама когда-то вернётся. Он очень скучает по тебе. И ждёт.

— Он меня не помнит, а матерью называет вашу супругу.

— Мирабель? Никогда, слышишь, никогда она не станет его матерью! Даже если он никогда больше тебя не увидит, матерью для него будешь ты. Только, знаешь, тяжело лгать собственному ребёнку, — гримаса боли исказила лицо виконта. Он даже ненадолго замолчал, глядя под ноги. — Тяжело лгать, что ты просто уехала.

Особенно, когда сам в это не веришь.

Я была поражена. Норн рассказал сыну обо мне, велел называть мамой сбежавшую торху, а не воспитывающую Рагнара норину?

Его чувства ко мне оказались глубже, чем казались. Он действительно страдал.

Злость улеглась: не могу я нападать на раненого человека.

— Ты голодная? — неожиданно заботливо спохватился норн. — Позволь накормить тебя ужином, а то ты такая худенькая.

Не стала возражать, предложив посидеть в «Сломанной подкове».

Виконт расщедрился, заказал то, что не ела даже по праздникам. Сам же к еде практически не притронулся, всё сидел и смотрел на меня. Потом расстегнул куртку и потянулся к внутреннему карману:

— У меня для тебя кое-что есть. Наверное, обрадуешься, узнав, что твой отец жив. И всё ещё живёт в Кеваре, только в другом городе. Тут адрес. Если захочешь, напиши ему. Возможно, переедешь в Кевар, а то не место тебе в этой крысиной дыре. Там хотя бы родные…

Я протянула руку за сложенным вчетверо листом.

Норн неожиданно перехватил её, поднёс к губам и поцеловал, как равной. Сначала ладонь, а потом каждый палец.

— Какая же у тебя стала кожа — грубая, шершавая, а ведь раньше… И все жилки видны. Моешь полы, убираешь за этим скотом — ты! Посреди этой мерзости.

Удивлённо глянула на него:

— Разве я не убирала за вами? Это одно и то же. Хотя нет, здесь меня не принуждают мыть хозяев и развлекать их гостей. Да и полы мою за деньги, а не за плошку еды.