Петербургский рубеж

И так уж сложилось, что в этот день у нас в стране все, кто служил или служит, отмечали его как общий праздник.

— А что за песню вы пели вместе с Ниной Викторовной? — спросил я у Тамбовцева, когда коньяк уже был разлит по рюмкам и выпит."

"— Эту песню, Михаил Игнатьевич, помнят и знают все те, кто жил, работал и умирал в блокированном немцами Ленинграде. В блокаду у меня в Питере погибла половина родни. И я еще маленьким запомнил слова этой песни, когда во время семейного застолья мои родители, тетка, бабки, оставшиеся вдовами, вспоминали войну.

Это «Застольная Волховского фронта».

— Волхов — это река в Санкт-Петербургской и Новгородской губерниях, — вспомнил я, — неужели немцы дошли до нее?

— Дошли, Михаил Игнатьевич, до самого Тихвина дошли, — вздохнул Александр Васильевич. — Но были выбиты оттуда, — он посмотрел мне в глаза: — Эх, дорогой вы мой, вы даже представить себе не можете, как та война перепахала судьбы всех наших соотечественников! Какой кровью и какими страданиями далась та Победа! Спросите у любого из нас — кто у них погиб в войну.

И каждый вспомнит своих дедов, прадедов, других родственников. Причем, Михаил Игнатьевич, германцы убивали не только солдат в бою. Из двух сестер и брата моей бабки, которые оказались под немецкой оккупацией в Белоруссии, в живых осталась лишь одна сестра. А остальных немцы сожгли вместе с их весками — селами по-белорусски. Каждый четвертый житель Белоруссии был расстрелян, повешен или сожжен заживо.

— Не может быть, — воскликнул он, содрогнувшись от услышанного.

 — Каждый четвертый! Так ведь это миллионы людей!

— Да, Михаил Игнатьевич, каждый четвертый, — угрюмо подтвердил слова Тамбовцева поручик Бесоев, давно уже прислушивающийся к нашему разговору. — Даже до моей Осетии дошли немцы. Есть такое место у нас — Майрамадаг. Немцы рвались к Владикавказу, и на пути их в узком горном проходе Гизель встали курсанты, по-вашему — гардемарины, военно-морских училищ. Почти все они погибли, но немцы и румыны не прошли.

Среди погибших под Майрамадагом были и мои родственники.

— Михаил Игнатьевич, — обратился ко мне капитан Тамбовцев, — чтобы понять нас и наши поступки, вы должны знать, что память о той Великой войне живет в каждом из нас. Это самое святое, что у нас осталось в жизни.

Неожиданно Нина Викторовна осмотрела нас всех пронзительно трезвым взглядом и четко сказала:

— А корешки-то всего этого ужаса, господа-товарищи, здесь и сейчас, в Лондоне.