Петля

Я знаю, когда вы очередную партию секс-рабынь отправлять будете, и про твои подвязки в Следственном комитете тоже знаю, — Услышал, как он выматерился сквозь зубы, но молчал, сука, каждое слово мое ловил. — Все шаги по предстоящей сделке снимаешь на видео и записываешь аудио. Все телефонные разговоры фиксируешь. Каждое слово. Вся схема пошагово — начиная от вербовки, липовых кадровых агентств, их агентов, подделки документов, переправки через границу и подвязки с иностранными спецслужбами. Ты сливаешь мне все.

Он подпишет себе этот смертный приговор, иначе я — не я.

Он закопает себя живьем в могилу, потому что после этого потеряет все свое влияние. Секс-трафик никуда не денется, но только со стукачом-Ахмедом дела больше иметь никто не будет. Свои же найдут и накажут, прихлопнут при первой возможности. Ему придется убраться отсюда, бежать, как крысе, и всю жизнь скрываться от тех, кто заколачивал на этом грязном бизнесе миллиарды.

А ты не подавишься, Граф? Или ты думаешь, на лоха попал? Выкуси. Нахрен иди, делай что хочешь, я от своего не отступлюсь.

Без проблем, Ахмед… Именно это я твоей дочери и передам. Она, кстати, рядом… Сидит молча, кляп верещать мешает. Попрощаться не дам — не заслужил.

Граф, бл****. Сука, чтоб ты сдох… Не трогай ее. Отпусти ее… до этого ничего не получишь, это мое последнее слово.

Получу. Две недели. Считай, что обратный отсчет начался.

Лексу отпусти, я сказал. Мне гарантии нужны.

Мне похрен, что тебе нужно. Выполнишь условия — получишь дочь живой и почти целой. Все, разговор окончен.

Когда увидел, как они с Кариной лежат в обнимку, в груди что-то сильно сжалось и одновременно тепло непонятное разлилось. Не знаю, отчего. Но несколько минут наблюдал за тем, как спят, и оторваться не мог. От них таким умиротворением отдавало, покоем, как будто сто лет друг друга знают, словно родными стали. Замер возле этой двери полуоткрытой и чувствовал себя воришкой, который в чужой дом пробрался. Потому что мне и правда сейчас все в комнате дочери каким-то другим показалось.

Наконец-то она дверь своего убежища, в котором от всех прятаться привыкла, от мира отгораживалась, хоть кому-то открыла. Не знаю, что ей снилось, но она улыбалась. И даже у самого губы дрогнули.

А потом от картины этой кожа словно инеем начала покрываться, а по позвоночнику холод пополз. Леденящий и сковывающий. Потому что горько стало за собственную дочь. Никакие доводы логики не помогали, что Лекса — просто девчонка, что не виновата в том, что отец ее — тварь.