Пять невест и одна демоница

С нее станется стравить несчастного с кем-то, кого она сочтет более достойным своей красоты.

Авияр не поймет. И все снова станет сложно. Надо будет сказать отцу, если, конечно, он будет слушать ту, которую за спиной уже называют Проклятою.

– Каким? – неожиданно для себя спросила Брунгильда.

– Я читал об Островах. О том, что здесь природа столь сурова, что справиться с нею могут лишь особые люди. Что живут здесь великаны. И воины. И пираты.

– Живут, – улыбка тронула губы.

– Там, – он указал на море. – О вас складывают легенды.

Слышать это было приятно.

– А теперь мы будем строить козлятники. И легенды изменятся.

– Это вряд ли, – он умел улыбаться. И даже удержался, когда ветер толкнул его в грудь. И на кипящее море, что злилось, вгрызалось в камни, смотрел без тени страха. Скорее с детским любопытством. – Нет ничего более живучего, чем легенды.

– Идем, – Брунгильда сама протянула руку.

А он спорить не стал.

Ладошка у него по-женски узкая, хрупкая даже.

– Я покажу тебе одно место, – она потянула Никаса за собой, вверх по тропе, которая змеилась, впиваясь в каменную плоть горы.

И руку не выпускал. Пока мог. Сопел. Пыхтел. Упал однажды, рассадив эти белые ладони о камни, и Брунгильда молча протянула ком сизого мха. Благо, мох рос везде. А он также молча прижал к ране.

Не пожаловался. Не попросился назад. Упрямый. Это хорошо? Или нет?

Её ли это теперь дело?

Узкий уступ, по которому можно пройти, лишь прижимаясь спиной к стене.

– Здесь ветра нет, – Брунгильда снова протянула руку.

– Мне кажется, что можно было бы найти другое укрытие, – осторожно заметил Никас и пошевелил пальцами. – Надо же, не болит. И кровь не идет.

– Он хорошо кровь останавливает. И да, боль тоже забирает. А еще такие раны не гноятся.

– Интересно, – он поднес руку к самому носу. – Очень интересно… а его здесь много?

– Хватает.

Из пещеры открывался вид на море.

Темное, почти черное.

Белые бусины островов. Низкое небо, которое, казалось, выгнулось под тяжестью солнца. Свет его, слепящий, заставлял жмуриться, щуриться, но Никас смотрел.

Смотрел и из глаз его текли слезы.

А он все равно смотрел. И слез не стеснялся. Долго. Кажется, вечность. И только, когда сама Брунгильда почти устала от ожидания, выдохнул.

Об этой пещере знали многие.