Пикник на острове сокровищ

– Ну и?

– Откуда у Любки средства на деликатесы?

– Ой, не могу, Джеймс Бонд нашелся, – захихикала Тоня. – Может, подарил кто?

– Кто?

– Мужик!

– Чейный?

– Ясное дело, Любкин, не твой же!

– Мои кавалеры давно перемерли, – отрезала баба Катя, – а Любка страшнее голода, и не до парней ей. Откуда икра?

– Пойду спать, – бесцеремонно перебила старуху Тоня.

– А ведро?

– Оно не мое.

– Надо Любке позвонить, – заявила бабка.

– Не, – остановила соседку Тоня, – еще ее мамашку разбудим, та опять к себе Любку приставит.

Пусть до утра стоит, никто его не сопрет.

– И то правда, – согласилась старуха, – дура ты, Тонька! Совсем головой не пользуешься. Нечистое дело с твоим жильцом!

– Да пошла ты, – огрызнулась Тоня.

Обе двери хлопнули почти одновременно. Я, совершенно забыв про внезапный приступ радикулита, подождал пару минут, потом на цыпочках спустился на лестничную площадку.

Глава 16

Красное помойное ведро сиротливо стояло у стены. На самом верху лежала жестяная синяя банка из-под черной икры, около нее виднелся смятый полиэтиленовый пакет с надписью «Памперсы для лежачих больных».

Я ткнул пальцем в кнопку и вошел в лифт. Похоже, эта Люба завзятая врушка, только что жаловалась мне на вопиющую бедность, и вот, пожалуйста: икра да памперсы. Но мне нужно сказать Любе «спасибо». Я понял, где можно найти человека, который хорошо знаком с Трофимовым. Егора похоронили? А кто выписал свидетельство о смерти? Сотрудник загса! И просто так, за красивые глаза, справку не дадут. Кроме того, «покойного» не отпевал священнослужитель. Хоть Егор и не был верующим, но богохульствовать бы не стал. Мне бы, дураку, сразу сообразить, отчего священник не провожает покойного в последний путь. Только ведь в голову не могло прийти, какую шутку задумал приятель.

Утром я позвонил в дом Егора и со страхом спросил:

– Можно Ольгу Андреевну?

– Это я, – ответил хриплый голос.

Мне удалось скрыть удивление. Маму Егора все зовут Ольгушкой, причем фамильярно обращаться к ней начинают сразу же после знакомства.

Кстати, она сама так представляется, протягивает тоненькую, как веточка, руку и говорит:

– Ольгушка.

Со спины старушку можно принять за девушку лет двадцати, веса в ней не наберется и сорока килограммов, одевается она в джинсы и свитера. Шубы Ольгушка не носит по идейным соображениям: раньше у нее в доме проживало четыре собаки и три кошки, теперь же остался лишь один перс, старый Базиль.