Пиранья. Первый бросок

– Почему?

– Потому что мне не предъявляли никакого компромата, хоть в какой-то степени основанного на… на эпизодах общения с ней, – сказал Мазур то, что повторил за последние сутки, наверное, раз десять. – Если бы похищение произошло с ее подачи, логично было бы предположить, что меня будут шантажировать эпизодами…

– Вы настолько осведомлены о методах и тактике работы французской разведки? Откуда, если не секрет?

– Просто пытаюсь рассуждать логически, – сказал Мазур. – И потом, нам кое-что преподавали…

– В крайне облегченном и схематичном виде.

– Ну и что?

– Отчего вы так уверены в миролюбии французов? – с простецкой улыбкой спросил собеседник.

– Потому что со мной обращались хамски как раз американцы, – буркнул Мазур.

– Они вам показали американские документы?

– Нет. Но и французских не показывали. Вообще никаких.

– Ну да, ну да… – протянул белозубый и надолго зарылся в бумаги.

Мазур украдкой перевел дух. Похоже, последовавшие за его возвращением на «Сириус» сутки суждено было вспоминать всю оставшуюся жизнь.

В кошмарных снах. Сначала он кропотливо изложил на бумаге все с ним происшедшее. Потом Самарин – в присутствии практически не вмешивавшегося Дракона – учинил трехчасовой допрос и вел его так, словно Мазур ничего не писал, а он, соответственно, ничего не читал. Лаврик, как клещ, вцепился в те мелочи, о которых Мазур даже и не помнил: ну, скажем, сколько именно соверенов дала Эжени, помнит ли Мазур, чьего производства был дизель на судне Джейка, не было ли у Гурбачана амулетов на шее… И тому подобное. Мазур отвечал старательно, подолгу задумываясь: он имел все основания считать, что в этих вопросах был какой-то недоступный рядовому старлею смысл… К тому же после подсунутого Лавриком стакана с кока-колой произошло нечто странное: Мазур утерял себя, словно часть его сознания стерли резинкой. Появилась странная заторможенность, не удавалось подумать – ответы на вопросы сами собой срывались с губ. Полное впечатление, будто ему что-то подсыпали…

Потом, к счастью, дали несколько часов поспать.

И вновь – допрос. А после допроса – требование вновь изложить на бумаге свою одиссею. И снова отдых. И снова допрос. В конце концов появился этот белозубый и потребовал еще раз изложить все в письменном виде. А когда Мазур изложил, принялся допрашивать так, словно письменных показаний не существовало…

Разумеется, Мазур не протестовал и не ершился: повиновался, словно управляемый на расстоянии чужими командами. Такова была жизнь.