Пирог из горького миндаля

– Тогда терпи! Не можешь любить – терпи меня! Смиренно, твою мать! Без этой твоей гордыни: ах, какой я красавец, что общаюсь с сыном, который так меня разочаровал! Хоть раз в жизни можешь перестать любоваться собой и осознать, что не ты – точка отсчета?

Юрий внезапно сник. Лицо его обвисло. Он шагнул в сторону, опустился на диван. Упавший на пол шарф лежал под его ногами.

Лелик выдохнул, постоял, не зная, что сказать. Поднял стул и поставил на место. Он чувствовал себя таким опустошенным, каким не был, кажется, никогда.

– Мне в детстве казалось, что кто-то поиздевался над нами, – тихо сказал он. – Собрал чужих людей. Связал их друг с другом ниточками под названием «семейные узы». И порвать нельзя, и тянет. У кого на ноге петля, у кого на шее. Одни могут ее сбросить. Другие мучаются.

Он открыл форточку, и в окно осторожно вошел осенний садовый ветер, неся дым и запах палой листвы.

«Все это бесполезно, – подумал Лелик. – Кричим, обвиняем друг друга… Все равно каждый разговаривает сам с собой».

– Я хотел взять еще одного ребенка, чтобы не жить постоянно с ощущением вины, – сказал Юрий.

 – Смотрел на тебя и каждую минуту помнил, что это из-за меня ты остался без матери. Мне казалось, если появится другой мальчик… ребенок… я смогу утешать себя тем, что сделал для какого-то живого существа что-то хорошее. – Он ссутулился. – Устал я жить, не прощая себя. Даже свою собаку и то я убил.

Лелику было что сказать. О том, что вокруг виноватых людей почему-то больше всего страдают их близкие, которые совсем ни при чем.

О том, что отец волочет свою вину, как другие несут тяжелый герб – мучительно, но с гордостью. О том, что можно было завести другую собаку. И это было бы лучше и правильнее, чем завести другого ребенка.

Ничего этого он не сказал. Подумал, сел рядом с отцом – близко, но не прикасаясь к нему.

– Яна просила разобрать сарай и погреб. Ты мне поможешь?

Юрий покосился на него.

– Одному там трудно, – продолжал Лелик. – Вдвоем работы на пару-тройку дней.

– Завтра обещали дождь, – зачем-то добавил Лелик.

Как будто это могло убедить отца остаться.

– Дождь – это хорошо, – сказал наконец Юрий и поднялся. – Комната за библиотекой свободна?

Оставшись один, Лелик поднял с пола шарф и положил на спинку дивана. Как все странно вышло. Что у них с отцом – перемирие? Примирение? Что он понял из того, что Лелик говорил ему?

«И что я сам понял?»

За его спиной послышался шорох.

– Пап, ты шарф забыл… – начал Лелик, обернулся и замолчал на полуслове.