Всегда ли он был психом? И как он, интересно, собирался это провернуть? То есть, конечно, он тот еще слизняк, но чтобы настолько ненормальный?
— Я не понимаю зачем, — бормочу я. — Нелепость какая-то.
— Знаю. Полиция копает глубже, и Уэлч тоже. Но мы думаем, что это как-то связано с Детройтом.
— С Детройтом? — Я озадаченно смотрю на него.
— Да. Что-то там есть.
— Все равно не понимаю.
Кристиан приподнимает голову и смотрит на меня бесстрастно.
— Ана, я родился в Детройте.
Глава 12
— Я думала, ты родом отсюда, из Сиэтла, — говорю я.
В голове — полный сумбур. Какое отношение это имеет к Джеку?
Кристиан убирает руку с лица, протягивает ее назад и хватает одну из подушек. Кладет себе под голову, откидывается на спину и смотрит на меня настороженно. Через минуту качает головой.
— Нет. Нас с Элиотом усыновили в Детройте. Мы переехали сюда вскоре после моего усыновления. Грейс хотела жить на Западном побережье, подальше от востока с его стремительной урбанизацией. Она получила работу в Северо-западной больнице.
Я плохо помню то время. Миа удочерили уже здесь.
— Так Джек из Детройта?
— Да.
Ой…
— А откуда ты знаешь?
— Я изучил его анкетные данные, когда ты пошла работать на него.
Кто бы сомневался.
— Значит, у тебя и на него есть досье? — усмехаюсь я. — Этакая папочка…
Кристиан кривит рот, скрывая улыбку.
— Думаю, она светло-голубая. — Он продолжает теребить мои волосы. Мне приятно и комфортно.
— И что же в этой папке?
Кристиан моргает. Протягивает руку, чтобы погладить меня по щеке.
— Ты действительно хочешь знать?
— Неужели все настолько плохо?
Он пожимает плечами.
— Бывало и похуже, — шепчет он.
Нет! Неужели он имеет в виду себя? Перед глазами — маленький Кристиан, грязный, напуганный и потерянный. Я обнимаю его, прижимаюсь крепче, натягиваю на него простыню и ложусь щекой ему на грудь.
— Что? — спрашивает он, озадаченный моей реакцией.
— Ничего.
— Нет уж. Давай признавайся, в чем дело?
Я поднимаю глаза, оцениваю его встревоженное выражение и, вновь прильнув щекой к груди, решаю рассказать.
— Иногда я представляю тебя ребенком… до того, как ты стал жить с Греями.
Кристиан застывает.
— Я говорил не о себе. Я не хочу твоей жалости, Анастейша. С тем периодом моей жизни давно покончено.
— Это не жалость, — потрясенно шепчу я. — Это сочувствие и сожаление — сожаление о том, что кто-то способен сделать такое с ребенком. — Я перевожу дух: живот как будто перекручивает, слезы вновь подступают к глазам.
