Платье цвета полуночи

Девушка даже глаз не поднимала на Тиффани — просто плакала в её сторону:

— Мне так стыдно! Прости меня, прости! Что ты теперь обо мне подумаешь?

В таких случаях, именно в таких, понимаешь, как невыгодно быть ведьмой. Вот перед нею стоит особа, которая самим фактом своего существования одним непрекрасным вечером заставила Тиффани задуматься, а не повтыкать ли булавок в восковую куклу. Нет, делать этого Тиффани, конечно, не стала, потому что делать такое нельзя, потому что ведьмы такого крайне не одобряют, потому что это жестоко и опасно, а главным образом потому, что булавок под рукой не нашлось.

И теперь это никчёмное создание в полном отчаянии и плачет так безутешно, что и скромность, и достоинство — всё смыто бесконечным потоком липких слёз. Как же им не смыть заодно и ненависть? И, по правде говоря, ненависти-то почти и не было, скорее обида. Тиффани всегда знала, что знатной дамы из неё не выйдет, ведь без длинных золотых локонов — никак. Это противоречит всем законам волшебных сказок. Просто ей, Тиффани, непросто оказалось с этим вот так сразу взять и примириться.

— Я не хотела, не хотела, чтобы так вышло! — давилась рыданиями Летиция. — Мне стыдно, мне так стыдно! Я сама не знаю, что на меня нашло! — А слёзы всё бежали и бежали по дурацкому кружевному платью, и — о нет! — на безупречном носике повисла безупречная сопля.

Тиффани, словно загипнотизированная, в ужасе наблюдала, как рыдающая девушка с шумным бульканьем высморкалась, и — о нет, только не это, она ведь этого не сделает, правда? Ещё как сделает! Сделает-сделает… Летиция отжала насквозь промокший платок на камни, уже и без того отсыревшие от нескончаемых слёз.

— Послушай, наверняка не всё так плохо? — откликнулась Тиффани, пытаясь не слушать, как на пол с мерзким чваканьем падают капли. — Если только ты перестанешь рыдать хоть на минуту, мы попробуем всё уладить, в чём бы это всё ни заключалось, правда.

Слёзы хлынули пуще, и ещё подключились самые настоящие, давно вышедшие из моды рыдания, такие, каких в обычной жизни никто и никогда не слышал — ну, по крайней мере, вплоть до сего момента.