Иди, иди…
Он подтолкнул его к выходу. Алексей сначала хотел возразить, сказать, что так за это время соскучился по Тохе и Василию, и всем остальным коням, но промолчал, чувствуя что-то неладное.
Он вышел из конюшни и, ссутулившись, поплёлся в сторону выхода с ипподрома, в сторону платформы Беговой. Уже на подходе к платформе его догнала Маха. Она жила дальше по той же ветке железной дороги, и поэтому иногда они ездили вместе.
– О, а ты чего не на конюшне?
– Петрович выгнал… сказал, чтобы подстригся… тогда и приходил.
Вот, денег даже дал, – Алёша достал из кармана куртки смятые купюры, он даже не посмотрел, сколько там денег. Всё это для него было так странно и неожиданно.
– Ах, это… – Машка лихо закурила сигарету и сплюнула на перрон, – так это Назар сказал, чтобы ты подстригся, или тебя не пускать. Типа, ты педик, если не подстрижёшься, – Машка звонко рассмеялась.
– Кто? – Лёша слышал это слово и раньше, но никогда не интересовался, что оно обозначает.
– Ну ты и блаженный… не знаешь, кто такой педик? Это те, кого мужики как девушек имеют.
Понял. А может ты и правду из этих? – Машка ехидно подмигнула. – Да ладно, не расстраивайся. Я-то знаю, что ты вообще ещё дитя дитём. Но ты Назара не зли… он в тот вечер сильно буянил, я-то всё слышала, и потом мне ещё Саня рассказывал. Кстати, я теперь с ним встречаюсь. Любовь у нас с ним.
И дальше Машку понесло. Всю дорогу до Рабочего Поселка она рассказывала Алёше о их любви и о том, как они поженятся, и тогда точно она уедет с ним в Париж или на Канары, она сама ещё не решала, куда.
Алексей кивал на её рассказ, а сам думал о Назаре и о том, что Назар так о нём подумал. Странно, ведь он и видел его лишь пару раз, а уже обозвал этим нехорошим словом и вообще посчитал, что он такой.
Идя к дому, Лёша украдкой стирал с глаз влагу, которая почему-то скапливалась в них, и только дома, закрывшись у себя в комнате, он, упав в подушку лицом, позволил этой влаге свободно струиться из его глаз. Он лежал и всхлипывал, сжимая подушку руками.
Наверное, даже не слова Назара о нём так больно его задели, а само разочарование в том, что всё это время он думал о Назаре, и это было так упоительно приятно, хотя он и не понимал, почему. Но теперь это и неважно. Он чувствовал в душе грязь, как будто туда плюнули, и ему было очень больно. Такую боль внутри он никогда раньше не чувствовал, а сейчас внутри что-то болело, и глаза постоянно мокли от набегающих слёз.
