Так вот, знаешь, за всё эти дни он как партизан молчит… и не издох ещё, хотя, думаю, ребятки немного перестарались с ним…
– Он не причём. Оставь его, Варлам.
– Знаешь, мне ведь всё равно. Мне мои бабки нужны. Вернёшь бабки, получишь своего Ефима живым и здоровым.
– Я найду Олега… и твои деньги.
Варлам протянул руку, которую пожал Назар, закрепив тем самым сделку между ними.
Вот так. Всего лишь одно рукопожатие, а на кон поставлена жизнь его и Ефима. Если бы он не вмешался, Ефима бы убили просто потому, что он был там, хотя денег и не брал.
А теперь он сам влез в это и уже их две жизни висят на волоске, сплетённые в одну. Вот так всё обыденно просто, жизнь человека ничто по сравнению с пачками зелёных купюр, перетянутых резинкой."
"Всё это Назар обдумывал пока ехал домой. То, что нападение на них неспроста, это он понял. То, что всё серьезно, тоже догадался по назойливому присутствию молодого лейтенанта в его палате с регулярными допросами пока он там лежал, поправляясь от сотрясения мозга.
Но то, что всё настолько плохо, понял из скупого рассказа Варлама. Да, Варлам не подозревал его и это логично. Никто не будет организовывать на себя нападение и себе же пробивать голову. Другое дело Ефим, который сидел в машине и ждал их, и Олег, который пропал. Хотя никто не знает, куда он пропал. Его могли просто затолкать те, кто нападал на них, в багажник машины и выкинуть в лесу и тогда значит это Ефим. Нет, Ефим это не делал. Почему Назар это знал? Да просто знал и всё.
Несмотря на свои молодые годы, он видел людей насквозь. Их нутро, сущность, то, что было их истинным лицом. Такое видение в себе он открыл не сразу. Наверное, пройдя через два года войны в Афгане, он стал смотреть на мир по-другому. Эта война. Она сделала его другим. Она убрала с него тот налёт веры в хорошее, который был у него раньше, а оставила лишь суровую правду жизни. Вернувшись оттуда, он изменился. Да и как не измениться, когда два года ты убиваешь людей.
И не важно, что это люди другой веры и вроде как враги, а ты лишь защищаешь свою жизнь и тех, кто рядом, но ты убиваешь, и это меняет тебя. Теперь он уже никогда не улыбался так, как раньше, по доброму, искренне. Теперь на его лице была не улыбка, а оскал. Он помнил тёплую кровь, впервые пролившуюся ему на руки, и теперь здесь, уже на гражданке, он убивал так же спокойно, без колебания. А сожаления и муки совести давно были убраны глубоко в нём.
