После чего поцеловал, легко касаясь моих губ своими. Это не было похоже на завоевание. Не было похоже на насилие. Он впервые целовал меня так нежно, что эта пресловутая нежность разливалась теплом по коже.
— Леша…Леш, — я уперлась ладонями в его широкую грудь, пока мужчина не останавливаясь продолжал покрывать поцелуями мое лицо. — Леш.
— Тшш, не бойся меня, слышишь, я никогда не сделаю тебе больно, — он прошептал куда-то в шею, обдавая горячим дыханием чувствительную кожу, руками сильнее сжал мою талию, вдавливая в свое мощное, разгоряченное тело.
И шептал что-то нежное, что-от, от чего коленки подкашивались и голова кружилась. — Мира, моя, слышишь, моя.
И словно в подтверждение своим словам уже грубее впился в мои губы, подавляя сопротивление, а его и не было в общем-то. Слишком насыщенным был сегодняшний день.
А Леша продолжал целовать так настойчиво, так жадно и в то же время трепетно, и не отпускал, прижимал к себе сильнее, словно боялся отпустить, опасаясь, что исчезну. И отрывался только, чтобы вдох поглубже сделать и взглянуть на меня своими бешенным почерневшим взглядом, а потом снова набрасывался на мои уже истерзанные и саднящие от жалящих поцелуев губы, проникая глубже.
А я, кажется, окончательно потеряв рассудок, отвечала, цепляясь за его плечи не длинными, но вполне себе острыми ноготками. И каждое его прикосновение отдавалось разрядом тока в теле, мощным импульсом, простреливающим все тело.
— Блядь, красивая такая, маленькая, моя.
Опьяненная этой близостью, этим тайфуном эмоций и жарким бессвязным шепотом, я даже не поняла, когда меня успели опрокинуть на кровать.
Меня гладили, ласкали, трогали, а я отдавалась этим ласкам, сама тянулась к ЕГО рукам, к ЕГО губам. И не хотелось думать, не хотелось размышлять, может быть позже, но не сейчас. И, если сейчас мое сердце остановится, то это будет самая сладкая смерть, какая только может быть. Сумасшествие какое-то, безумие, и я лечу ему навстречу на полной скорости, понимая, что вот-вот разобьюсь, но продолжаю лететь.
— Хочу тебя, бля, с первого дня хочу, маленькую такую, хорошенькую…мою, порву нахрен любого, кто даже посмотрит на тебя.
Моя, моя только, поняла?
— Твоя, — закивала, окончательно погружаясь в наше общее безумие, утопая во взгляде этого мужчины, забывая обо всем на свете. Пальцы сами потянулись к пуговицам на его рубашке. Одна, две, три. Взгляд зацепился за покрывшуюся испариной грудь с легкой порослью волос, а пальчики продолжали двигать, вниз, дальше, пуговка за пуговкой.
