Я видела, как некоторые воины поднимали их на руки, усаживали рядом с собой в седло, целовали и только потом сами спускались на землю.
Когда тарнсмены возвращались с богатой добычей, в лагере застраивался праздничный ужин.
Вместе с остальными девушками я прислуживала за ужином, но когда наступало время плясок и невольницы доставали их сундуков шелковые накидки и ножные браслеты с колокольчиками, меня отправляли в барак, закрывали там и я оставалась в полном одиночестве.
– Почему мне никогда не позволяют надеть браслет с колокольчиками и шелковую накидку? – спрашивала я у Юты.
– Почему мне не разрешают прислуживать мужчинам в их палатках, когда праздничный ужин подходит к концу?
Мне было так обидно испытывать подобные притеснения, так грустно оставаться одной в грязном, мрачном бараке.
– Никто из мужчин не зовет тебя к себе, – отвечала Юта.
Вот почему каждый вечер с меня снимали рабочую тунику и приковывали на ночь цепями к железному, тянущемуся через весь барак пруту.
Я лежала на земляном полу и прислушивалась к доносящимся сквозь запертую на засовы дверь звукам музыки, веселым голосам, кокетливо протестующим крикам девушек и громкому хохоту мужчин.
Но ни один из этих мужчин не звал меня к себе. Никто из них не хотел разделить со мной свой ужин и свое веселье.
“Ну и пусть! – твердила я про себя. – Меня это даже радует! Я довольна тем, что не обречена на позорное использование мужчиной, которому подвергаются мои подруги по несчастью, не выказывающие, впрочем, по этому поводу ни малейшего неудовольствия.
Несчастные! Они лишены всякого чувства собственного достоинства! Их привязанность к мужчинам, эта унизительная женская слабость, способна вызвать к ним только. – жалость! Как я рада, что мне не пришлось разделить их судьбу. Как я рада!” – твердила я, лежа в полном одиночестве и в отчаянии барабаня кулаками в толстые бревенчатые стены.
В третьем-четвертом часу ночи одна за другой начинали возвращаться в барак девушки.
Они смеялись и весело переговаривались. Несмотря на бессонную ночь, они не казались утомленными. А ведь завтра им предстоит работать! Неужели им не хочется спать? То одна, то другая из них начинала вдруг потихоньку напевать или бормотала имя своего любимого. “Ах, Римми, – шептала она, ворочаясь с боку на бок. – Я твоя, твоя рабыня!”
От злости я стискивала зубы, сжимала кулаки.
