Пленница тирана

Утонченные черты лица, аристократические, — и тем ужаснее понимать, кто передо мной на самом деле, — жуткий монстр, бандит, для которого человеческая жизнь не стоит даже короткого разговора для того, чтобы хотя бы что-то узнать, выяснить.

Жаром опаляет его дыхание, — так, что снова дрожать начинаю, будто всю меня прожигает им насквозь.

Горячее, на миг участившееся, — и ноги начинают подгибаться."

"Ничего не говорит, — только водит костяшками по скуле, — и на миг ноздри раздуваются, а густые черные брови взлетают вверх.

И в глазах такое что-то… Бешенное… Как бездна, в которую воронкой ненасытной затягивает… Не знаю, — никогда не верила в разные там глаза потусторонние, — но сейчас чувство такое, что вот такими глазами и убить можно, и воли лишить. Теперь знаю, что такое — черный, дурной глаз, — и он ожоги сейчас на мне выжигает.

Наклоняется чуть, будто зверь, что принюхивается, — и я буквально физически чувствую, что рядом со мной — не человек, зверь дикий, который по малейшему оттенку запаха все прочитать может.

И будто — раздетая, распахнутая под этим взлядом, — нет, не физически, это-то уже давно, — а кажется, будто душу он мне всю проворачивает, копается в ней, вычитывает все, что спрятать хочется.

Ведет по плечу оголенному своими тонкими пальцами, — и вроде не больно, не нажимает, — а у меня ощущение расславленного железа на коже.

Молча отстранился, снова полыхнув взлядом, — по губам так, что они, кажется, вспыхнули и загорелись, — вниз, по шее, — и отвернулся.

— Идем, — все тот же низкий хриплый голос, только сейчас, в гулкой подвальной тишине он звучит так, что все внутри переворачивается.

И даже думать не хочу, зачем и для чего он меня сюда привел.

Хотя воображение разное подбрасывает.

Пытки разные, все те истории, как в подвалах бандиты жертв своих замучивают…

Хотя, — зачем бы это ему? Он ведь не садист, — сам же говорил, что ему противны все эти игры в насильника и жертву! И закрывать ему меня нет смысла, — и без того уже заперли и закрыли, во власть его полную отдали.

Гулкие шаги отдаются оглушительными звуками. И, пусть логика подсказывает, что ничего страшного он мне сделать не может, а все равно с каждым шагом все внутри все сильнее и сильнее сжимается в комок.

Наконец мы останавливаемся.

Он толкает какую-то железную дверь, — и я обмираю.

Яркий свет моментально бьет по глазам, — но дело не в этом.