Пленники Раздора

Бессовестного да глупого не выбрали бы старостой. Так отчего не помог? Отчего отвернулся? Да не просто отвернулся — оттолкнул. Таких же людей, как он сам — с детьми, с бабами. Почему? Боязно, видите ли. Ну что ж…

— Ах, боязно? — протянула обережница. — Понимаю…

Лицо деревенского головы на миг просветлело, но тут же пошло багровыми пятнами. Не первый год жил Чест на свете, да и Лесана была никудышной лицедейкой, иначе как объяснить, отчего мужик попятился?

Впрочем, девушка его удержала. Бороду в горсть взяла да вниз дернула, ибо повыше насельницы Цитадели староста юхровский оказался.

Головы на полторы.

— Страшно, значит? — переспросила обережница. — Ну, идём на конюшню. Я тебе покажу, как из Осенённых в крепости страх выбивают. И страх. И дурость.

Да так и поволокла за собой до ближайшего двора.

Как Лесана секла старосту, слышала вся деревня. Кнутовище о спину сломала, зато сон, словно рукой сняло.

— И запомни, Чест, ещё раз хотя обойдешь кого помощью, самолично приеду и голову отмахну, — сказала девушка и отшвырнула в угол бесполезный уже, измочаленный кнут.

 — А сороку свою ты нынче отправишь. И к лапке вот, грамотку прикрепишь. И не дай тебе Хранители, не выполнить.

Обережница бросила скорчившемуся на земле мужику тоненькую полоску бересты, исчерченную резами — нынче утром написала в Броды, чтобы отправили сороку в Дальние Враги, их-де, сгинула.

— Мира в дому, — сказала уже от дверей.

Как не посекла от души, а всё одно, прохрипел юхровский голова вослед:

Время — диковинная величина.

То едва ползет оно, то вскачь несется, то неспешно течёт, а то замирает и, кажется, будто застыло навсегда. Или, бывает, для тебя миг тянется и длится, а для другого кого — пролетает быстрее птицы.

Об этом думала Клёна, глядя на Фебра.

Её время нынче тянулось, словно прошлогодний мёд. А его, должно быть, мелькало короткими ослепительными вспышками между пробужденьями. Девушка помнила, каково было ей выздоравливать прошлым летом, а ведь ратоборец изранен куда сильнее.

Так что дни, которые для неё едва ползли, для него проносились пёстрым хороводом, в котором ни лиц не узнать, ни слов не разобрать.

Как-то само-собой получилось, что хлопоты об израненном вое целители, не сговариваясь, доверили дочери Главы. Видать, распознали робкую девичью радость — Фебр шёл на поправку. Он уже не метался в жару, хотя по-прежнему спал больше, чем бодрствовал.