Пленница Палача

Бессонница и кошмары преследуют меня уже давно, и я не верил, что на свете есть средство, способное избавить меня от них. Но в ту первую ночь, когда Лира осталась в моей спальне, я с удивлением обнаружил, что рядом с ней мои тревоги странным образом отступают. Удивительное чувство.

Я продолжаю стоять над ней, боясь дышать. Мне страшно, что она проснётся и увидит меня тут. Посмотрит мне в глаза и снова воспользуется своими колдовскими чарами.

Мне страшно, что, увидев её глаза ещё хоть раз, я не смогу сделать то, что должен.

Она единственная разглядела во мне не только Палача, но и того, другого человека, который когда-то давно погиб. Погиб на войне.

И теперь мне ужасно страшно, что тот, другой во мне всё ещё жив. И что он может победить.

Я достаю сигару и сажусь в кресло у себя в кабинете... Поджигаю ароматный табак. Она настоящая, южноамериканская. Хранил для особого случая. И вот, наконец, он настал.

Сизые клубы дыма, подобно утреннему туману над горным озером, лишают меня остроты зрения.

Алое зарево рассвета настойчиво пробивается сквозь пелену. Осталось немного.

Тот человек внутри меня, которым я стал по роковой воле судьбы, не боится. Он вообще почти ничего не чувствует.

Когда же я стал таким?

Амир... внутри ничего не ёкает от звука этого имени. Я помню того мальчика. Он жил когда-то на этом свете. Полный глупых, идеалистических представлений о жизни. Но как это случается со всеми слишком гордыми и незрелыми, он не смог выжить на войне.

Тогда ли родился тот, другой?

Нет. Думаю, его зародыш был посажен в это тело немного раньше.

Когда я проходил подготовку в спецназ.

Тренировки в нечеловеческих условиях. Кроссы по пятьдесят километров в день в полном обмундировании и с грузом в шестьдесят килограмм на плечах.

Постоянная борьба с собой. Существование на пределе возможностей.

В ходе боевой тренировки из нас, будущих командиров, пытались вытравить все человеческие качества. Жалость, слабость, способность к состраданию, трусость и страх… Но, несмотря на эту закалку, то, чему я стал свидетелем позже, оказалось невыносимо пережить, оставаясь в своём уме. И тогда впервые я начал абстрагироваться.