Пленницы судьбы

Но вдруг в них прорывается романтическая струя: «О друг! Сколь любовь мучительна, прости, три дня еще ожидать вас. Прошу Мишу поцеловать — если он заслуживает ваших милостей. Я занимаюсь домашним — при вас некогда будет — как вареньем, так и сушкой зелени, и бельем, и постелями; все хочется до вас кончить, мой друг, чтобы видели, что Н. вас любит». Письма убеждают — отношения эти были не без взаимной любви. Впрочем, историк М. И. Семевский сомневался в ее авторстве, так как их литературный склад казался ему «слишком уже высоким для такой личности, как Настасья Минкина».

Кроме того, Аракчеева и Настасью объединяла еще и любовь к Мише, как писала Минкина, «нашему сыну общему». Вокруг этого мальчика, получившего позже фамилию Шумский, — туман слухов. Говорили, что он вообще не был ни сыном Аракчеева, ни ребенком Минкиной. Существует версия, что бездетная Минкина, стремясь привязать к себе Аракчеева, пустилась на хитрость — носила на животе подушку, симулируя беременность, а затем отняла у крестьянки новорожденного сына, окрещенного Михаилом.

«Очень странно, — писал знавший ее современник, — что простая баба успела обмануть такого человека, как Аракчеев...» Что же? Любовь знает и не такие обманы и самообманы.

Несмотря на эти слухи, та любовь, которую испытывал к ребенку Аракчеев, была неподдельна, искренна и всепрощающа — он сделал Мишу камер-пажом, потом устроил его флигель-адъютантом императора — только служи! Вон Кутайсов был брадобреем императора Павла, а сын его стал генералом, героем войны 1812 года, все возможно! Да и чувства самой Минкиной к мальчику не кажутся фальшивыми: «Я посылала к Мише и слышу, что Миша.

.. будет представляться государыне. Ах, отец мой, какая радость разлилась по моему сердцу! В два часа послала я лошадей за ним, когда мы увидели друг друга, одне слезы были благодарностию к Богу и к вам, мой отец. Он похудел, но все хорошо...» Так могла писать только любящая женщина, заботливая мать.

Когда Аракчеев бывал в Грузино, Настасья будто несла круглосуточный караул при господине, не только возле его двери, постели или стола, но и у кабинета: «Граф потребовал меня к себе.

В приемной, на плетеном диванчике, сидела и вязала чулок знаменитая Настасья Федоровна...» (Свиязев. Воспоминания). Так было всегда. Уже после гибели Настасьи Аракчеев писал: «Двадцать два года спала она не иначе как на земле у порога моей спальни, а последние пять лет я уже упросил ее ставить для себя складную кровать...