» Если верить этому описанию, она вообще не смыкала глаз, потому что подбегала к повелителю на каждый вздох и стон, готовая употребить все меры, лишь бы сберечь его покой. «Я... никогда не мог упросить ее сидеть в моем присутствии... Если я покажу один неприятный взгляд, то она уже обливалась слезами...» Настасья и вправду, вероятно, поначалу спала на войлоке — обычай этот древний, холопы всегда спали у порога спальни господина, чтобы грабитель или убийца не прошел к нему незамеченным. Минкина же, скорее всего, ложилась на войлок для того, чтобы в спальню не проникла другая женщина, — сластолюбец Аракчеев женский пол любил не меньше фрунта.
Известно, что Настасья постоянно мучила его ревностью. Особенно тяжела жизнь была у молодых ее прислужниц. С ними Минкина обходилась особенно жестоко. Раз, одна из них, припекая ей щипцами волосы, обожгла ее в висок. Настасья вырвала у нее из рук горячие щипцы и ухватила ими губу бедной девушки. От природы безжалостная и мстительная, она вымещала на несчастных сенных девушках, совершенно беззащитных и слабых, свое дурное настроение.
Кроме того, стареющая Минкина, наверное, таким образом мстила жестокой природе за уносившие ее красоту годы. Словом, служанки ее постоянно ходили в синяках от побоев и дрожали за свою жизнь.
В Грузино был всюду разлит страх, который и гнал гостей подальше от этого гнезда дракона. Историк В. М. Глинка, побывавший в Грузино до войны, в огне которой и погибло имение, пишет, что как-то хранитель оставил его одного в антресолях дворца, чтобы командированный ученый смог спокойно поработать с документами аракчеевского архива.
Внизу, пишет Глинка, был слышен шум — шла экскурсия, и «вдруг на меня напал страх. Мгновенно, до предела ясно представил себе, что я, стоящий здесь, замерев в неподвижности и напряженно слушающий человек, совершил нечто такое, за что должно неминуемо последовать жестокое телесное наказание... Честное слово: у меня в эту минуту болезненно сжалось и застыло все тело, похолодела спина и взмокли ладони.
Я мучительно ждал, что меня позовут, изругают, пошлют на боль и стыд. И этот приказ отдаст сейчас кто-то, находящийся вон за той дверью, чей голос уже звучит в моих ушах... Рука дрогнула, я уронил жестянку с окурками и пришел в себя. Зажег потухшую папиросу, затянулся, отер вспотевший лоб. Экое наваждение! И с чего бы? Верно все от того все-таки, что не раз говорили о жестокости, царившей в этом доме. Но почему именно здесь, сейчас? Я нахожу на это только один ответ.
