Пот заливал похожие на метлы трехсантиметровые ресницы, которые салон решил мне подарить за то, что я оставила у них целую зарплату и львиную долю накоплений на черный день. «Гробовые» – как их Катька называет.
– И чего это с тобой случилось, Юлек? Зверев в нашем городе вроде не появлялся, а то я решил, что это он тебя покусал, и ты превращаешься, – глупо хихикнул Лелик. – Я надеюсь, ты не для этого голожопого с собой такую красотищу сотворила? Я аж протрезвел, ей богу. Нельзя же так. Теперь тебе придется дать мне писярик, чтоб поправить пошатнувшееся психическое здоровье.
Я протянула алкашу оставшийся полтинник, лишь бы отстал. Лелик открыл мне дверь и испарился, оставив после себя запах перегара, повисший в воздухе плотной пеленой. Я шагнула в полутемную прихожую и едва сдержала крик, увидев, что в зеркале отразилось странное чудовище, похожее на Вия. Ресницы на одном глазу красиво склеились, став похожими на иглы ежа, другой был выпучен и страшно чесался. Наглотавшись супрастина, я упала в кресло и хотела было заплакать, но вспомнила о ресничках из норки, передумала и замерла в ожидании прихода подружек-заговорщиц.
Откровенно говоря, мне страшно не нравилась затея Люси, но спорить я опасалась, потому что поняла, что бороться с весившей больше центнера феей не то что нецелесообразно, а даже опасно. Погрузившись в тяжкие мысли, я и не заметила, как задремала, уронив голову на грудь, потому что откидывать ее на спинку кресла было нельзя – я рисковала испортить прическу, а за это можно было огрести по шее.
Дверной звонок заставил меня вздрогнуть, я нехотя поднялась и мелкими шагами засеменила к двери, молясь всем богам, чтобы у Люси сломалась машина, и она не смогла приехать. Но, видимо, Люсины боги были в разы сильнее и опытнее моих, потому что за дверью, обвешанная пакетами, как новогодняя елка игрушками, стояла Люся, улыбаясь от уха до уха. Катька выглядела как взмыленная лошадь, но тоже бодро лыбилась. Точно придумали страшную каверзу. Бедная я несчастная.
– Что это? – спросила их, показывая глазами на лоскут черной ткани, болтающийся в руках торжествующе улыбающейся Люсьен.
– Майка?
– Сама ты майка, – обиделась она, – это маленькое черное платье, которое должно быть в гардеробе у любой уважающей себя леди.
– Не люблю я это слово – леди, – буркнула я и сунула нос в пакет, на котором гордо красовалось имя известного кутюрье и его ангелов.
– Ну да, – согласилась Люся, – леди созвучно с другим, более привычным нам словом.
