– Ну так чего встали! – неожиданно для себя само́й рявкнула Ольга. – Идите забирайте! Рыбу ту поганую тоже забирайте. Но так, чтоб я эту гадость вонючую даже не почуяла. После ужина поде́лите на всех. Понятно? Вечером. На всех. По-честному.
– А господину лавэ? – уточнил довольный Генас, готовый сорваться исполнять приказание.
Раим только отмахнулся и повелел Жвальсу дать ключи. Ментально повелел. Повара при поддержке двоих подсобников припустили с низкого старта. А рожа теперь уже бывшего шефа претерпела значительные изменения.
Придурковатую румяненькую счастливость снесло, как будто маску сдернули. Прищур из веселого стал злым, улыбочка сменилась оскалом, а кожа на жирных брылях приобрела цвет очисток – пятнистый и желтовато-грязный. Не иначе как утрата ключей что-то перещелкнула в его настроении – эмоции переменились на прямо противоположные. Жвальс как будто очнулся и с потрясающей для его туши резвостью рванулся следом, по пути оттолкнув Ольгу с дороги. Этот рывок был столь неожидан, что его прохлопали и лавэ с его боевой выучкой, и Ольгина интуиция – браслет с набором подаренных камешков исправно украшал запястье новой туэ.
Не надо великого ума сообразить, что нынче любая помощь бесценна. Оля дурой не была и безропотно нацепила неудобную браслетку. Как ей удалось не впечататься в раскаленную плиту, это только ангелу-хранителю известно, но ладонь обожгла, потому и не заметила, как Жвальс изменил траекторию и ринулся к разделочному столу. Инстинкт самосохранения взвыл так, что перебил боль от ожога, и Ольга обернулась, а жирдяй уже замахнулся, чтобы метнуть топорик для нарубания фарша.
Время замедлилось, как и кровь в жилах. Скудный здравый смысл хиленько вякал: отойди, наклонись – кливер-нож уже летит, но преодолеть холодный склизкий ступор рассудок так и не смог. На миг стало темно в глазах, но боли еще не было, только саднил ожог. Как так? Она же умерла? Да? Нарастающее удивление вышибло диким визгом и жутким рыком.
Между Олей и Жвальсом возникла изрядно покрупневшая Тыря, а подле нее Пашка.
Пацан отпрянул, когда топорик тюкнулся в медный Тырин лоб и с обиженным звяком соскользнул по шипам на пол. Щена взрявкнула так, что крышки на кастрюлях подпрыгнули, выражая солидарность, – тоже ведь медные. Пашка хихикнул – Тыря ругалась скорее от неожиданности, чем от боли.
На вопли жирдяя сбежался народ из кухни для прислуги. Загомонили, сбились в проходе, не решаясь приблизиться.
