Почуял – сел кто-то рядом и давай уговаривать, соглашайся-де на экспериментальное лечение, тогда точно поправишься. Если не согласен, то можешь и не выжить, а выживешь – с подорванным здоровьем останешься. Или вовсе дурачком станешь, крови, дескать, много потерял, мозг такого не прощает. А мне никак нельзя дурачком, я в военное училище поступать хотел. Раз я тут, значит, согласился, а как согласился – не помню...
Думать о том, что пережил Пашкин отец, когда ребенок исчез, было невыносимо. Бывший военный, надо полагать, был волевым и сына наверняка искал исступленно.
Ольга лишь надеялась, что пацан не слишком хорошо представлял себе процессуальную сторону проблемы, а то бы сожрала его вина перед отцом, как ее сейчас гложет вина перед своими.
– А дальше?
– Очнулся уже здесь. И что характерно – здоровый. Я такой: возвращайте меня назад, у меня планы на жизнь. А они: договор устный, но магически скрепленный. Нет тебе пути назад, а раз буянишь вместо благодарности, что жизнь спасли, то шуруй на аукцион.
Толку от тебя, непокорного, пшик, так хоть доход принесешь. И в голове бац – что воля, что неволя, все равно. Там, на аукционе, меня толстый Тим и выкупил, то есть мой контракт на год. Это потом мне добрые люди шепнули, что контракт магический и Тим может штрафовать меня не деньгами, а временем, продлевая и продлевая кабалу. Не сразу, но сообразил, что лучше затихариться. До кучи Тима предупредили, что я своенравный, и он, скотина, на меня ограничитель надел. Ограничитель – это такой браслет на ноге: хочешь взбрыкнуть, а не можешь – подавление воли.
Даже защититься не можешь. Браслет из дешевых – любой чих принимал за неповиновение.
– Павлуш, тебя били?
– По первости случалось. Потом приспособился – не подставлялся. Ой, тёть Оль... – Пашка нарочито медленно подцепил наваристую гущу, отправил ее в рот, посмаковал и радостно гыкнул, когда Ольга шутейно пнула его под столом, чтобы продолжал. – Это хорошо, что немножко били. Зато я понял… Не знаю, как сказать, короче, у меня талант открылся.
Толстяк мало того, что дрянное пойло наливал, так еще и разбавлял его. Придет усталый человек пропустить кружечку, а там никакой крепости. Кому доставалось? Конечно, мне – я же принес. Толстяк не боялся, к нему почему-то не лезли, а на мне срывались. Однажды Тим случайным гостям выпивку разбавил уж совсем борзо, а там такие мордовороты были, что ой. Эти наваляют быстрее, чем усы смочат, а потом посуду перебьют и не заплатят.
