Жизнь жертвы, заключенную в неровно бьющейся голубой жилке.
— Нет, — жар опаляет щеки, болезненно щиплет глаза. — Пожалуйста.
Тонкая ткань разорвана безжалостным рывком, воздушным облаком опадает к моим ногам, открывает ненасытному взору хищника.
— Да, — уверенно говорит он, подталкивает вперед.
Не верю, не желаю и не готова поверить.
Наверное, лучший аттракцион в парке оригинальных развлечений. Наиболее безопасный, но чертовски пугающий. Не шипами, не иголками, а чувством беспомощности, полным подчинением и необходимостью довериться.
Ничего нового, и все же абсолютно иначе. Очередная пытка, наказание для глупца, посмевшего разрушать стену.
— П-прошу, — сбивчиво, еле слышно.
Передо мной возвышается крест, Х-образный, обитый черной кожей, идеально подходящий к моему росту, будто исполнен на заказ. Стальные цепи мерцают в полумраке, тянуться, готовые оплести жертву, полностью обездвижить, вверяя безжалостному палачу. Две пары наручников, сверху и снизу, обозначают неотвратимость.
Персональную неизбежность того, что грядет.
Господи, пожалуйста.
Хочется упасть и молить о пощаде. Унижаться, как угодно, только не так, не здесь, не теперь, не на этом ужасающем кресте.
— Тебе понравится страдать для меня, — хрипло, с затаенной жаждой.
Кричать попросту не способна. Губы приоткрыты в немом вопле, соленые тропы проложены по разгоряченным щекам. Обнаженный живот плотно прижат к прохладной поверхности.
— Расставь ноги, — раздается приказ. — Шире.
Ледяные оковы пленяют щиколотки, а языки пламени лижут икры, огонь поднимается выше, задерживается на впадинах под коленями и вспыхивает с новой силой, изучает бедра.
Прикосновения фон Вейганда ощущаются глубоко внутри, под кожей, и когда он сжимает мою грудь, кажется, проникает до сердца, управляет живительным ритмом. Властные пальцы впиваются жестко, держат цепко, не позволяют вырваться из липкой паутины страха.
Потерянная в лабиринтах ночи, отдаюсь на растерзание. Добровольно подписываю согласие на эвтаназию.
Но…
Этого ты хотела.
Страшилась и жаждала. Неосознанно, интуитивно, изначально мечтая о подвале, начищенных до блеска сапогах и еврейской девушке в цепях.
— Больше нечего сказать? — насмешливо интересуется он, разводит мои руки в стороны, защелкивает железо на запястьях. — Кроме жалких всхлипываний и «нет, не надо»?
Нежно собирает спутанные волосы в хвост, бережно укладывает на бок, оголяя натянутую струной спину.
