Прощаю все прегрешения, милостиво соглашаюсь на брачные узы, а потом…
Загадочное затемнение. Душераздирающая музыка.
Я бы предпочла 'My Immortal’, но готова рассмотреть альтернативные варианты, открыта любым предложениям.
— Ты что вытворяешь? — рычит фон Вейганд, совсем не заботясь об утраченной красивости момента, нависая надо мной разъяренным коршуном. — Зачем в море полезла? Сдохнуть хотела?
— Ты м-мог б-быть, — запинаюсь, зубы отстукивают лихую чечетку, никак продышаться не удается. — П-по-по-вежливее.
— Какого черта ты туда поперла? — стискивает мои плечи до хруста, встряхивает, как тряпичную игрушку, подхватывает, укладывает на свой пиджак, накрывает сверху рубашкой, как будто отогреть пытается.
— Что за бес тебя дернул?
— В-вообще, — откашливаюсь, прочищаю горло. — Вообще, я тебя спасала.
— От чего? — взвывает яростно.
— От смерти.
Мой палач выглядит озадаченным. Несколько удивленным. Вероятно, даже слегка пораженным. Ну, так. Самую малость.
Брови сурово сдвинуты, а в густой черноте глаз клубятся самые темные чувства.
Губы кривятся в хищном оскале. Зубы обнажены. Такому волю дай. Вгрызется в глотку.
Он изумлен. Немного. Разве нужно спасать от смерти того, кто и есть смерть?
— Ты сказал, чтобы я теперь жила одна, типа все оплачено, мешать моему одиночеству не станешь, — совершаю судорожный вдох. — А потом ушел вдаль. Исчез. Я не видела тебя в море. Не находила. Начала звать и не получила никакого ответа. Пришлось действовать незамедлительно. Бросаться на помощь.
Опять кашляю.
Рвано вдыхаю.
— Что скажешь в свое оправдание? — спрашиваю нарочито сурово. — Признавайся. Почему полез в ледяную воду? Сейчас вот явно не купальный сезон.
— Дура, — вздыхает. — Какая же ты дура.
— Знаешь, хватит, — недовольно морщусь. — Раз назвал и достаточно. Конечно, успел меня по-всякому просклонять, но эта твоя сегодняшняя «дура» звучит особенно обидно.
— Ты не умеешь плавать.
— Умею, — хочу прикрикнуть, однако издаю лишь жалобный писк. — Я… я просто не привыкла плавать так много и долго.
— Ты не думаешь, — произносит мрачно.
— Думаю, — протестую, бунтую отчаянно.
— Никогда, — его губы так близко, дыхание выжигает клеймо.
— Да, — автоматом выдаю в тон ему и тут же взвиваюсь: — Что? Нет. Я думаю. Постоянно и напряженно. Каждую секунду, каждое долбаное мгновение и…
— И ничего не соображаешь, — припечатывает фон Вейганд.
Врезаю ему по щеке ладонью. Дарю звонкую и хлесткую пощечину. Сама пугаюсь, застываю в ожидании кары.
