Плохой парень

Махнув головой в знак согласия, отхожу, но выходит так, что все равно проезжаюсь по груди Шолохова. Слишком близко стоял и вообще…и вообще неважно это все, как и мои реакции.

Сейчас я просто отдам ему пирог, кстати, ещё тёплый, поблагодарю и все, скажу, что устала. И хочу спать! Вот так и будет.

Коротко и ясно, оттого и прекрасно.

Нервно улыбаясь, то смотрю на Юру, то на пирог, то на руки свои.

—В общем, спасибо тебе большое. Правда, я тут уже была близка к истерике, да, — смеюсь, а дыхание сбивается.—Посуду помыть хотела, а тут вода эта, — перевожу взгляд на кран, и теперь он кажется мне буквально новым.

Юра кивает и медленно ко мне подходит. Шаг за шагом, а я к столу. Почему-то потеют ладошки, а вот голые ступни на холодном кафеле ничуть не спасают ситуацию. Горю.

—Сейчас заверну тебе, покушаешь. На завтрак ещё хватит, — с умным видом отворачиваюсь, достаю фольгу с верхней полки и начинаю разворачивать.

Слышу шорох и звук тяжелых шагов, но не обращаю внимания, переключаюсь на фольгу. Я очень занята.

—Я тут поем, зачем мне с собой. Вместе давай. Ставь чайник.

—Извини, я устала, и не голодна, — на автомате вырывается у меня, на что Юра реагирует своеобразно. Встает позади меня и перехватывает мои руки со словами:

—Врешь или боишься? Или боишься и врешь? Что именно ты делаешь? — хрипло шепчет мне в макушку, освобождая от фольги руки.

Сердце пропускает удар, волнение несется в небеса. Юра осторожно разворачивает меня, криво улыбаясь, но теперь эта улыбка больше пугает меня, чем что-либо еще.

—Я устала, не вру тебе. Ты можешь не верить, мне все равно, — выпутываюсь из его рук и смотрю ровно перед собой, глубоко втянув воздух.

Он тоже теперь мокрый. Белая майка облепила накаченное тело.

Сжав челюсть, отхожу от столешницы и от стола к окну.

Понимаю, что конечности трясутся, да и я вся как оголенный нерв, искрящийся всеми оттенками красного.

—Юра, бери пирог и иди домой. Я иду в душ и спать ложусь. Устала. Спасибо тебе за все. Я бы не справилась сама, а ждать сантехника можно было бы вечность, — стальные нотки в голосе пугают и меня саму.

—А если я не уйду, что ты сделаешь? Закричишь? Ударишь?

—Ты не понимаешь нормальной просьбы? Думала, как джентльмену, тебе было бы несложно ее исполнить.

—Кто сказал, что джентльмен? Я очень плохой мальчик, Валечека. Очень плохой, который ругается матом, делает то, что ему хочется, и на одном месте вертел мнение других, — хрипло продолжает, отчего мои нервы узлом выкручиваются.