Плохой парень

Впервые на моей памяти кого-то прямо хвалит по всем фронтам.

—Ты там как? Мне приехать? — уже тише спрашивает, и этот голос больше не похож на командирский. На отцовский — да.

—Все хорошо, пап. Готовлюсь стать частью военной академии…

И тут в мою дверь звонят, следом — стучат. Дыхание сбивается. Я перевожу взгляд на настенные часы.

Кто придет в такую срань?

—Пап, кто-то пришел, я перезвоню.

Сбрасываю, когда звонок теперь звучит без остановки.

Ясно. Все ясно. Смотрю в глазок и вижу шатающуюся фигуру Шолохова.

—Открывай, ведьма. Медведь пришел, — произносит и падает плашмя.

Он просто упал? Боже мой. Тут же открываю дверь, готовая по правде говоря, увидеть разбитое лицо и море крови, но застаю сидящего на подъездном кафеле Шолохова, чьи локти упираются в колени.

Взгляд колкий, бровь подбита, майка разорвана по швам и болтается как тряпка. Загорелая кожа поблескивает в свете солнечных лучей, пробивающихся через окна.

Пьян, но не в слюни. “Амбре” стоит как надо, но во всем этом нет прямо оттенка “упился в хлам”.

Подмигивает здоровым глазом и облизывается, тут же пытаясь встать.

—Ты с ума сошел? — опешив, наклоняюсь к нему, чтобы понять всю степень катастрофы.

—По краю прошелся всего-то, — неловкими движениями пытается встать, я подаю ему руку, но он все делает сам, лишь держа меня за ладонь.

—Что надо ответить, чтобы ты меня впустила? А хотя, мне похер на разрешения, — шатаясь, он вдруг наваливается на меня всем телом, обхватив за талию. Дышит парами алкоголя и выжигает волоски на коже.

Меня паника охватывает, а Юра заходит в квартиру, дальше на кухню, словно он тут вообще хозяин.

На ходу кроссовки скидывает и заодно…майку. Летит безобразным пятном на пол, а я вижу красные отметки на спине и на шее. Это синяки?

Меня это неприятно кусает, но тут же отпускает. Он свободный молодой парень, а я так вообще не должна интересоваться его времяпровождением. Все.

—Зачем ты пришел? — поднимаю кроссовки и складываю на полку.

Шолохов играет мышцами и падает на стул, постукивая длинными пальцами по поверхности. Меня удручает, что я запоминаю эти вещи, мне они вообще не должны быть интересны.

Уверенности в голосе не занимать. Не хочу я это проживать, и вообще закрадывается мысль, что лучше я на съемную съеду поближе к академии. Зачем мне эти карусели, от которых тошнить будет?

—Сучка иногда ты, Рахманинова.