По кличке Рейнджер

 – В дверях Татарин хлопнул Эллу по заду.

– Синяки останутся, дурак!

– Приду. Завтра, – махнул он рукой и направился вниз по лестнице.

Он сел в «БМВ», стоящий перед домом. По телу растекалась сладкая истома. Он не мог отойти от сегодняшней ночи. Элка с Галкой – лесбиянки. Надо же! Втроем балдежно погуляли. Он уже три месяца пользовал их поодиночке. Первый раз развлекались все вместе. Девчонки терлись друг о дружку, потом принимались за него. А он время от времени стискивал их в объятиях, и ему очень хотелось, чтобы они кричали, корчились от боли в его руках.

– У, бля, – покачал он головой и тронул машину с места. Вырулил с тесного двора на улицу Жукова.

Татарин был из племени отморозков. Сколько он себя помнил – всегда кого-то бил, размазывал по стенкам, с кем-то махался. Когда ему исполнилось шестнадцать, изнасиловал свою двенадцатилетнюю сестру. Мать, пьяная вусмерть, в это время храпела, зарывшись мордой в опрокинутое мусорное ведро.

Сестра оказалась не в претензии, ей понравилось. Через два года она перебрала дозу дихлофоса в подвале и умерла, но Татарина это особенно не удивило и не огорчило.

Окружающие люди представлялись ему какими-то неясными, тусклыми фигурами. Они не вызывали у него никаких чувств. Они становились интересными, только когда кричали от боли.

Он страдал истерией. Вид крови распалял его. Вид беспомощной жертвы доводил до безумия. А при столкновении с более сильным и отчаянным противником в нем шевелился колючий холодный зверек, лишавший его сил. В мире не существовало ничего, что заставило бы его пожертвовать собой.

Он не годился в солдаты и телохранители. Но он идеально подходил на роль киллера и палача. Совесть он считал выдумками малахольных, ни на что не годных недоумков. Жалость принимал за слабость. Слово «сострадание» он не мог выговорить без запинки. В его тупой башке с трудом ворочались немногочисленные мысли, и ни одна из них не способна оторваться хоть на сантиметр от земли.

В «красноармейской» банде его считали крутым. Здоровенный, косая сажень в плечах, с бычьим загривком и мощными плечами, весом далеко за центнер, он хорошо стрелял – натренировался в каком-то левом спортивном обществе, через которое прошли многие «красноармейцы».

И никто не знал о том холодном предательском зверьке, сидевшем в нем.

Дел крутых давно не подворачивалось, и Татарин начал скучать. Еще года два назад, когда он только прибился к Хамсаю, разве такая жизнь была? Людей вывозили за город, подвешивали на суку и жгли пятки.