По краю безумия (СИ)

Я ненавижу их…

— Слышите? Я ненавижу Вас! — кричу во все горло, как умалишенная, обращаясь к своим родителям.

— Ненавижу, потому что вы бросили меня здесь одну! — невыносимо хочется плакать, не просто плакать, а рыдать с криками и воплями, но я не могу, словно у меня нет такой функции. Где-то в горле застрял ком, глаза постоянно нещадно щиплет. Кажется, еще немного и меня прорвет. Но слез нет. Ни одной чертовой слезинки.

В какой-то момент мне хотелось выйти из комнаты, выбраться из давящего на меня душного помещения и бежать со всех ног.

Бежать просто вперед, в никуда. Я даже подрывалась с кровати, открывала двери, и тут же захлопывала их назад, совершенно не понимая, что делаю. Вновь ложусь на кровать, укрываюсь с головой, находясь в моем маленьком, темном мире. Здесь темно и душно, но только так я чувствую себя лучше, словно я в коконе и отстранена от всего мира. Очередной стук в дверь отдает пульсирующей болью в голове. Не реагирую, закрываю уши руками в надежде, что раздражающий стук скоро прекратится. И он прекращается, но ненадолго. Треск, щелчок, еще один непонятный скрип и моя запертая на замок дверь открывается. Выбираюсь из-под одеяла, щурю глаза от внезапно яркого света и вижу усталого, мрачного Серова, который смотрит на меня с жалостью. А мне не нужна его жалость. Мне вообще никто не нужен. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Снова забираюсь под одеяло в надежде, что Серов уйдет. Кровать прогибается под тяжестью большого мужчины, чувствую его теплую руку, поглаживающую меня по спине.

— Тая. Я все понимаю и даже не прошу тебя вести себя по-другому. Но ты второй день сидишь здесь взаперти. Тебе нужно поесть, чтобы набраться сил перед завтрашним днем.

— Зачем? — спрашиваю, так и не выбравшись из-под одеяла.

— Завтра состоятся похороны, — сдавленно произносит Серов, продолжая поглаживать меня по спине.

— Я никуда не пойду.

— Таисия, ты должна. Ты дочь, которая должна проводить своих родителей в последний путь.

— Я ничего никому не должна! — кричу я, срывая с себя одеяло.

 — Оставьте меня в покое! Разве я многого прошу? — спрашиваю я, замечая, как в комнату входит Люба с подносом в руках, на котором стоят тарелки с едой. Зажмуриваю глаза, потому что не могу на нее смотреть. Она похожа на смерть, вся в черном, с красными опухшими глазами и отекшим лицом.

— Таечка, — ласково, как в детстве обращается она ко мне. — Девочка моя, — и тут же всхлипывает, собираясь опять плакать. А я ненавижу ее еще больше.