Плевать, кто и что слышит.
– Ну если только так можно тебя пронять, – огрызается Денис.
Ах, я еще и черствая? Скотина! Бесчувственный болван! Сволочь!
– Уходи, – я заставляю себя говорить спокойно. – Я тебе благодарна за все, но уходи.
– Сейчас я уйду. Тебе надо подумать, Ксюша. И смириться. Я без тебя не уеду.
Глава 50
Гордеев выходит, толкая дверь. Вижу отскочившую в сторону маму, Лешка стоит рядом. Тоже уши грел. Я так вопила, неудивительно, что они пришли подслушивать. Все равно секретного разговора не вышло.
Слышу, как Денис шуршит курткой.
Вот, значит, как?
Смириться?
А сам уходит?
По его мнению, он суперски аргументировал! Я приехал. Без тебя не уеду. Ага. Разбежалась! Бегу, теряя тапки!
– Елена Анатольевна, всего доброго, – мрачный голос не согласуется с пожеланиями.
Звук закрывающейся двери.
– Ксюх, – начинает Лешка, но я на него даже не смотрю.
– Отстань.
– В смысле отстань? – заводится брат.
– Отвянь, отвали, скройся с глаз! – рявкаю я.
Мама тянет калечного от моей комнаты:
– Леш, правда, не сейчас…
Демонстративно сопя и выражая свое негодование, Лешка все-таки внимает ее совету, а я запираюсь в комнате.
С днем рождения меня!
Правда, долго побыть одной мне не дают. Кто-то скребется в дверь.
– Ну что там? – открываю я, готовая спустить всех собак, настолько мне обидно.
За дверями снова брат, и я закипаю еще больше. Ну неужели не понятно, что сейчас не время для нотаций?
Но Лешка какой-то пришибленный.
– Ты чего ревешь? – грубовато спрашивает он.
Реву? Я? Провожу ладонями по лицу – и точно, слезы. Я даже их не почувствовала. Совсем не собиралась я плакать из-за этого Ящера! Бесчувственный, непробиваемый, холодный, эгоистичный!
– Ничего, – буркаю я. – Чего надо? Дай мне просто пережить этот день, а?
– Я так понимаю, это тебе, – хмурясь, Лешка протягивает мне красиво упакованный сверток.
Шмыгая носом, я забираю из его рук что прямоугольное, завернутое в красно-золотую обертку, увенчанное пушистым бантом.
Развязывать его не спешу. Для меня это личное, а брательник торчит рядом, по глазам вижу, ему любопытно, что там внутри, но после того, как я зыркаю на него, он смиряется и ковыляет к себе.
Усевшись на кровать и размазывая все еще текущие слезы по лицу, я разворачиваю шелестящую упаковку и достаю плоский футляр, обтянутый бархатом густого синего цвета с серебристым тиснением на крышке.
Погладив пальцами ворсистую ткань, я решаюсь заглянуть внутрь.
