По прозвищу Святой. Книга первая

Тебе всё ясно?

— Да, — ответил немец.

— Выполняй.

— Товарищи евреи, — Максим чуть повернул голову, продолжая следить за эсэсовцем боковым зрением. — Заберите оружие, патроны и деньги.

Хлопнула дверца полуторки. Шофёр — обычный парень, которого Максим даже не рассмотрел, как следует, выскочил из машины.

Второй продолжал сидеть в автобусе, не шевелясь.

— Стоять! — крикнул Максим.

Парень замер.

— Иди сюда.

Шофер показался из-за машины с поднятыми руками. Молодое испуганное лицо. Русый чуб выбивается из-под кепки.

— Куда собрался?

— Дык, это… до ветру. Прижало, сил нет, — он опустил одну руку, взялся за живот, сморщился, переступил с ноги за ногу.

Немец вытащил пистолет (девятимиллиметровый люгер, отметил про себя Максим, один из лучших пистолетов этого времени) и теперь держал его перед собой двумя пальцами за рукоятку.

— Бросай ко мне, — скомандовал Максим.

Люгер шлёпнулся в траву.

— Запасную обойму тоже.

Обойма упала рядом.

— Товарищи, кто умеет обращаться с оружием? — спросил Максим.

— Вы не поверите, но я умею, — подошёл к Максиму Моисей Яковлевич, за плечами которого уже висела винтовка.

— Это сейчас я постарел, а в гражданскую был у товарища Будённого.

— О как, — сказал Максим. — Что, прямо в Первой Конной?

— Писарем, — признался Моисей Яковлевич. — Но на лошади сидеть умею, и стрелять тоже приходилось.

— Отлично, — сказал Максим. — Сопроводите этого… — он кивнул на молодого шофёра, — в кусты по нужде. Попробует бежать — стреляйте.

— Есть! — молодцевато ответил учитель истории и снял винтовку с плеча.

— Меня Василий зовут, — сказал шофёр чуть обиженно. — И я не сбегу. Вы что думаете, я тут добровольно? Меня заставили.

— Верю, — сказал Максим. — Но с охраной будет надёжнее. Давайте быстро, нам тут задерживаться не резон.

Подошёл, хромая на левую ногу, водитель автобуса — мужик лет сорока.

— Я Петро, — представился он. — Не знаю, что ты задумал, хлопче, но хочу сказать.

— Говори, — разрешил Максим."

"— Полицаи — ладно. Собакам и смерть собачья. Но если ты прикончишь немца, — он покачал головой.

— Нам не жить. Расстреляют нас с Васькой. Я-то один, не жалко, да и пожил уже. А у него мать и две сестры мелкие. Их тоже к стенке поставят. У немца закон: за одного своего — десять наших, без разбора. Женщин, детей, всех. Тем более, отец Васьки в Красной Армии.

— А он почему не там? — спросил Максим.

— Так я ж говорю — мать и две сетры-малявки. Кто кормить будет? Отсрочка у него была. А отца мобилизовали, когда война началась.