Не сессия это будет, а эмоциональная буря.
– Нет, Котовский. Я этого не хочу, – высвобождает локоть резко.
– Маша!
– Да пошёл ты!
Толчок в грудь сносит к чертям остатки его самообладания.
– Да твою ж!..
Кот резко хватается за ремень, рывком расстёгивая его и буквально выдирая из петель. Глаза застилает красный туман. Контроля больше нет. Он мёртв, рассыпался в прах, сожжён острым взглядом девчонки, что стала его проклятьем, что когда-то сожрала его сердце и продолжает лить яд во всё ещё открытую рану.
Карташова дёргается, а потом впадает в ступор, глядя широко распахнутыми глазами на крепкую ладонь, сжавшую ремень. В ней вдруг происходит метаморфоза, взгляд меняется. Маша поджимает губы и делает шаг вперёд, глядя Игорю в глаза.
– Ну давай, Котик, бей. Накажи свою непослушную нижнюю, это же ты должен сделать? Этого хочешь? Так требуют правила твоей игры?
Рука с ремнём у Игоря деревенеет. Он не хотел, совсем не собирался бить её! Хотел стянуть непослушной Стрекозе запястья покрепче и уложить её прямо здесь на диване.
Плевать как-то стало, что не в игровой. Тут прямо, на диване в гостиной вытолкнул бы из её горла стоны. Но этот смиренный вдруг голос… В его голове, в которой он держит строжайший порядок, в которой так старательно всё раскладывает по полочкам, теперь вдруг всё взрывается, смешивается, превращая всё в жуткий хаос, которого Игорь панически боится.
Кот отбрасывает ремень в сторону и отворачивается, запускает пальцы в волосы, сжимает веки.
Даёт себе пять секунд. Три ровных вдоха.
– Маша, иди в свою спальню. Тебе нужно поспать после смены, – кажется, будто голос его уже совсем спокойный, но Карташова чувствует в нём слабую, опасную для неё дрожь.
– Я хочу домой.
Котовский берёт её за запястье и молча тащит на второй этаж.
– Ты меня слышишь, Игорь?! – девушка пытается вырваться, но тщетно. – Я сказала, что хочу домой!
Уже у самой двери он резко тормозит, разворачивает её, прижимает спиной к двери, сжав плечи.
– Почему, Маша? – горящий взгляд так близко.
Она ошиблась, когда думала, что все эмоции в нём сгорели, остались только рассудительность и холод. – Почему ты сначала приходишь ко мне, готовая на все условия, а потом плюёшь на них? Я теперь такой, да. Я же предупредил. И разве я делаю что-то плохое тебе? Делаю больно? Не слушаешься, отвергаешь помощь, сопротивляешься? Чему ты сопротивляешься, Стрекоза?
Он чувствует, как она дрожит, видит, что вот-вот заплачет.
