По высшему классу

Когда с рыбой было покончено, она нарезала куски, которые надлежало готовить дольше, на сантиметровые кубики, а остальные — на двухсантиметровые дольки, и с такой быстротой, что два килограмма купленной утром рыбы заняли у нее около трех минут.

И, только сбросив рыбу в стоявший на плите горячий бульон, Джиджи соблаговолила наконец мельком взглянуть на Квентина. Он стоял, скрестив на груди руки, в упор глядя на нее и безуспешно пытаясь скрыть гнев — праведный гнев простака, ставшего жертвой едкой и хорошо задуманной шутки.

Но при этом в глазах его было неподдельное, затмевавшее все восхищение профессионала талантами более юного коллеги, и одно лишь это было нужно Джиджи.

— Знает ли кто-нибудь из вас, — Джиджи обратилась к собравшимся, — что буайбес был — или, по крайней мере, так утверждают — впервые явлен этому миру добрыми ангелами, которые накормили им трех святых Марий, попавших в кораблекрушение у южных берегов Франции? Я, правда, не знала, что святым, так же как и простым смертным, свойственно чувство голода, но, в конце концов, почему бы и нет? Конечно, этот суп не будет столь прекрасен, как был бы, без сомнения, если бы я, согласно оригинальному рецепту, готовила его из средиземноморского карася, — а именно его добрые ангелы поймали в то утро; но я решила приложить все возможные усилия и готова поспорить, что супчик выйдет на славу, и его, безусловно, хватит на всех.

Ой, Квентин, принеси тарелки, пожалуйста, только нагрей их сначала, и порежь еще вон тот французский батон, а я приготовлю чесночный майонез — ведь без него, месье повар, не бывает настоящего бай-беса?

Одеревенело повернувшись на каблуках, Квентин направился к выходу из кухни.

— На вашем месте я бы принес тарелки, — тихо сказал Берго, загораживая ему дорогу, — и хлеб тоже порезал бы.

Квентин удивленно взглянул на Берго, и то, что он видел на его круглом добродушном лице, заставило его опрометью броситься к буфету, где хранились нож и доска для хлеба. Осел! Кретин! Идиот! Бог мой, какого дурака делала она из него все это время.

Он, должно быть, служил посмешищем всему этому проклятому дому, твердил он себе, почти ослепнув от ярости и с трудом различая даже длинные батоны свежего хлеба, которые Джиджи разложила на боковом столике. Окинув из-под бровей взглядом собравшихся, он увидел их улыбающиеся лица — они явно ожидали хорошо знакомого представления, как публика на спектакле начала старой любимой пьесы.