– Какая же ты, Сонька, дура! Ну попробуй, займись! Может, будешь при деле! – И с мерзкой улыбочкой меня проводила.
Ну как тебе этот рассказ? Покруче первого, правда? Там хоть банальная жадность и воровство. А здесь, Аля? Что это, как? Как это можно понять? Как объяснить? У Шурки не было детей, не получалось. А ребенка она очень хотела. Это была ее боль, ее несчастье. Сколько мы бегали по врачам, сколько бились! И я всегда была рядом.
А тут такое…
Бабская зависть? Нет, не поверю.
– Ба, давай вечером, а? Ну я правда, очень спешу! – взмолилась Аля.
– Ты меня извини!
– Ты хотела о чем-то поговорить? Слушаю тебя, – сухо ответила бабушка. – Внимательно слушаю. Хотя знаю, о чем разговор.
– Ба, – решительно начала Аля, – в общем, мне некуда деваться – разрываться на две квартиры я не могу. Оставить тебя не могу. И никогда не оставлю. Оставить ее… тоже не могу, как ты этого не понимаешь? Ну не могу, ба! Потому что буду чувствовать себя последней сволочью! Она же на костылях, до туалета ползет полчаса! Ну на месяц, а? Она будет со мной, в моей комнате! Ты ее не увидишь, я тебе обещаю.
Ну ты же сама учила меня милосердию! Ты же сама…
– Вот что, моя дорогая, – оборвала ее бабушка. – Ты все услышала. И поняла, к чему был весь мой рассказ. И Оля твоя – из таких. Из таких, как мои Шурка и Марина. Можешь поверить. Милосердию, говоришь, учила? Ну может быть. Знаешь, что плохо? Что ты необидчивая. Отходчивая и необидчивая. Слабая.
Не умеющая противостоять. Я так всегда считала. А сейчас, оказывается, у тебя есть характер! Это для меня просто открытие. И к тому же ты здесь прописана, – поджав губы, сказала она, – имеешь право.
– При чем тут это? – пролепетала Аля. – Просто… нельзя оставлять человека без помощи.
– В общем, так. Привози сюда эту, свою… Олю. На месяц, не больше! А через месяц – домой. И это не потому, что я учила тебя милосердию, и не потому, что мне жалко эту дуру на костылях.
Это потому, что мне жалко тебя. Надеюсь, хоть это ты понимаешь?
Аля вскочила и принялась ее целовать. Софья Павловна сухо отстранилась:
– Ты же торопишься, Аля. – И бросила вслед: – А о чем я рассказала, не забудь.
На Олином лице застыла гримаса боли. Алино сердце рвалось от жалости. Выведя ее на улицу, усадила на лавочку.
– Сиди и дыши, сколько дней без кислорода!
Погода, кстати, была замечательной. Сама вернулась в отделение за выпиской.
