Странное дело, при всем ее смущении в роскошном зале «Праги», а было понятно, что там она не бывала, вела она себя спокойно, не нервничала, приборов не роняла, еду нахваливала сдержанно, не проявляя бурных восторгов.
«Женщина с достоинством, – подумал он. – И к тому же такая милая!»
После ужина Лев с уговорами усадил ее в такси.
Дома в тот период у него все было не просто плохо, а очень плохо. Милый сынок совсем сорвался с катушек, Софья впадала в ступор, сменяющийся бурным, нездоровым возбуждением. То часами сидела в кресле и смотрела перед собой, то срывалась и начинала бегать по подружкам, ресторанам и магазинам.
Транжирила деньги, приходила подшофе и принималась скандалить, обвиняя его во всех смертных грехах.
Да, дома было невыносимо.
Галочка была его утешением, светом в окне. Только она умела привести в порядок его нервы, успокоить, уговорить, что все наладится и исправится. Впрочем, наивным он не был – какое там «наладится и исправится»! Он понимал, что сын катится в пропасть, но, как большинство мужчин, пытался этого не замечать.
Пару раз он оставался у Гали, в ее крохотной однокомнатной квартирке у черта на рогах, в каком-то Бескудникове, о котором он раньше и слыхать не слыхивал.
Но спал он там крепко, вдыхая сладкий, сдобный запах ее полного, но все еще крепкого, недолюбленного и истосковавшегося тела.
Утром она готовила завтрак, хотя и торопилась на работу.
Пекла оладьи с яблоками, варила кашу:
– Тебе, Левушка, необходимо! У тебя нездоровый желудок!
И он, ненавидя овсянку, съедал пару ложек.
"
"Чмокнув его, она убегала на работу, но в холодильнике всегда был обед. Закрыв за ней дверь, он долго ощущал запах ее дешевых, сладковатых духов, стоял у окна, морщился от дикого, по его убеждению, пейзажа, который и вправду был ужасен.
Потом он ложился в кровать, которая еще пахла ночными бдениями и ее волосами. Чаще всего засыпал. А после обедал ехал домой. Совесть скребла, мучила. Как не хотелось туда возвращаться! Видеть вечно недовольное, страдающее и давно чужое лицо жены, вздрагивать от телефонных и дверных звонков, слышать ворчание Маши.
И спустя пару дней Лев Николаевич снова рвался туда, в эти проклятые богом Бескудники, в эту вонь и глушь, в эту убогость. В эту квартиру, куда в сортир можно было зайти только боком. Но там ему было спокойно. Там он отключался.
Иногда он дожидался Галочку с работы. Запыхавшись, она влетала в квартиру, и при виде него ее лицо радостно озарялось.
