Струсил – у жены ничего не спросил, в тот же вечер уехал в Бескудники. Впервые напился до чертей, пока ждал Галю с работы.
Ни слова не говоря, она раздела его, напоила чем-то кислым и уложила в кровать.
Через пару недель он позвонил домой, трубку сняла не Сонька – Маша, и он услышал страшные новости: невестка, прихватив внучку, сбежала. Куда? А кто же его знает! Наверное, к родне. Да и бог с ними. Сонька была в больнице, чей-то там отрезали, чего – не говорит. Сидит на даче у своей чокнутой Муси. Из дома, короче, сбежала.
Этим новостям Лев Николаевич не обрадовался, нет. Но это был явный сигнал с небес. В тот же день, дождавшись, пока Маша уедет к себе, поехал домой и собрал вещи. Вещей было много, за один раз не справиться. Но взял самое важное – вещи, бумаги, деньги, сберегательные книжки, рукописи и, конечно, печатную машинку.
Прощальным взглядом обвел квартиру и чуть не всплакнул – сколько сил, сколько денег, сколько лет жизни потрачено на то, чтобы все здесь обустроить. Ну да ладно, не сейчас.
Когда Сонька придет в себя, тогда и будем решать. Разменяемся и все поделим по-честному. Грабить жену он не собирался. Хотя все, что здесь есть, включая эти стены, – его заслуга. Но, хоть и стерва она порядочная, они столько лет вместе. Но в то же время он не мальчишка, и начинать все с нуля – нет, извините!
Лев Николаевич тяжело вздохнул и вышел из квартиры.
Как Софья нашла его спустя почти год? Позвонила совсем поздно, они с Галочкой собирались ложиться.
Произнесла несколько фраз:
– Саши больше нет.
Он погиб. Похороны через два дня. Надеюсь, ты будешь. – В трубке раздались гудки."
"Он сел на стул и долго, часа полтора, сидел в полном оцепенении. Галя деликатно вышла из комнаты. Он слышал, как запахло вареным мясом. Этот запах отрезвил его, привел в чувство. Он наконец разрыдался и крикнул:
– Галя, у меня сын умер! Ты меня слышишь? Умер мой сын! Господи, где ты?
На похоронах сына Лев Николаевич был в полузабытьи. Почти ничего не помнил.
Видел перед собой лицо жены – бледное, почти белое, с чернотой под глазами. Его поразило, как она похудела. Никогда не была особенно в теле, а сейчас просто скелет, обтянутый кожей. Он нашел в себе силы подойти, попытался обнять. Она отстранилась. Ее можно было понять. Такое горе и такая обида.
Народу было немного – Лев Николаевич понял, что звать Софья никого не хотела – стыдно. Невыносимо стыдно.
Маша стояла чуть в стороне, неотрывно следя за хозяйкой.
