Она была аристократкой, вернее, старалась ею быть, и у нее получалось. Хотя какая там аристократия, смешно! Обычная мещанская семья: папаша служил управляющим в аптеке, мамаша вела хозяйство. Квартиру снимали в доме среднем, для, так сказать, служащих. Никаких дворянских корней в Соньке не было. Откровенно она об этом не врала, видно, боялась попасться на мелочи. О своем происхождении говорила туманно, с элементом загадочности.
Одевалась всегда хорошо. Но здесь помогал природный вкус.
А если уж сравнивать, то отец Льва Николаевича, сельский доктор, был куда образованнее управляющего аптекой, заурядного мещанина. Да и мамаша-покойница, простая женщина, дочь лавочника, была женщиной сметливой и неглупой.
Да, жили они не в Москве, в Твери, ну и что? У папаши была своя практика, свой, а не съемный дом.
И еще. Никто из тех, кто «дружил» с Добрыниными, кто бывал в их роскошной квартире, кто сиживал за их хлебосольным, уставленным деликатесами столом, и подумать не мог, что за бесы живут в этом доме и какие отношения между супругами.
А уж когда на сцене появлялся кудрявый херувимчик, красавчик сынок, и читал наизусть «Лукоморье» и «Бородино», Лев Николаевич был уверен – ему все завидовали.
Только бы знали все эти, как правило нужные, люди, что завидовать нечему. Да не то что завидовать – впору и посочувствовать.
А сын… Он пытался хоть как-то остановить его падение в пропасть. Но, в конце-то концов, он работал, был кормильцем.
С него взятки гладки. Да и к тому же он давно от сына отвык: работа, командировки, собрания, романы – они помогали ему выживать, в чем он себя вполне убедил."
"Лев Николаевич твердо был уверен – заниматься ребенком обязана мать. А уж тем более неработающая и свободная от всякого быта.
В его семье детьми занималась мамаша, отец постоянно работал. А детей, между прочим, было трое! И ни одного балбеса, как их сынок. И помощницы у мамаши не было – все сама: и готовила, и убирала, и шила, и ходила на базар.
Никогда не жаловалась – это было нормальным.
В юности, когда сын уходил в отрыв, Лев Николаевич устраивал его в клинику, пытался вести с ним беседы. Но тот, наглец, через две минуты закатывал глаза, а через пять хлопал дверью. А он, знаменитый драматург Добрынин, чьи пьесы шли во всех ведущих театрах страны, обижался. Да-да, обижался и обиду свою высказывал Софье.
