– Щи обязательно! Слышишь? – И, чмокнув бабушку, испарилась. Только хлопнула дверь.
Не одна. С кавалером. Значит, с Юрой. С Юрочкой, с кем же еще? Ну дай-то бог! Глянула на часы – пожалуй, еще посплю пару часиков. Куда мне торопиться.
В доме было очень холодно. Батареи грели, и грели исправно – работало АГВ. Но в щели толщиной в палец в старых, рассохшихся рамах и в полах дул ледяной ветер. Холод пробирался сквозь майки и свитера, сквозь теплые шерстяные спортивные штаны. Стыли руки и мерзли ноги, вода текла еле теплая, посуду отмыть было тяжко – жир застывал мгновенно.
Дома ходили в валенках – в старых, разношенных, мягких, огромных валенках. Это спасало. Нет, ночью не мерзли – какое! Ночью им было жарко. А вот просыпаться и вылезать из-под двух одеял…
Окна заткнули какими-то тряпками, найденными в чуланчике на втором этаже. Там, наверху, холод стоял непереносимый.
В ход шли газеты и лейкопластырь – им и заклеивали.
Но с пола все равно страшно дуло.
Что делать? Ковров не хватало, да и какие ковры? Три потертых Мусиных «раритета», тонкие, почти прозрачные.
Нашли наверху, под крышей, старые одеяла, вонючие от сырости, какие-то пледы в крупных дырах – наверняка постарались мыши, – пару древних покрывал на кровати, вынесли все на улицу, почистили только что выпавшим снегом, проветрили и на ночь набросали на пол. Дуло меньше, но стойкий, невыветривающийся запах прелой ваты и плесени не исчезал. «Линолеум, – сообразила Аля, – надо купить линолеум и застелить пол. Или какое-нибудь покрытие вроде ковра.
Только где взять денег?» В самом начале декабря выпал снег, да какой! Шел три дня, не прекращая.
Ходить по лесу было сложно – еще бы, такие сугробы! Но заходили и тут же бросались туда, в сам сугроб, свежий, белоснежный, сверкающий на солнце. Мягкий, как деревенская пуховая перина, – красота! Срезали еловые ветки с шишками, поставили в вазу. Запах влажной хвои мгновенно разлетелся по дому.
По ночам они разговаривали. Аля рассказала Максиму все – про маму, бабу Липу, Липину почту, почтальоншу Лену, больницу, хмурых теток из соцопеки.
Про приезд бабушки и переезд в Москву. Про новую школу и девочек, смотрящих на нее со столичным презрением, про Олю, поддержавшую ее.
Максим молча курил и крепче прижимал ее к себе. Однажды сказал:
– Знаешь, какие-то мы все несчастные. Да, ты сирота. Но у тебя бабка! А я сирота при живых родителях. И Лобанова твоя, дура, тоже несчастная. Все ищет, к кому прибиться. А прибивается не к тем. Мать моя неприкаянная. Бабки наши.
