Поджав ноги, девочки сидели на кровати и болтали, не замечая, как наступили сумерки. Аля рассказывала Оле о Максиме, о его непростой, даже трагической судьбе, о том, что его все забросили и никому, кроме бабки, нет до него никакого дела. А слабая, хоть и добрая Муся с ним не справляется. Кажется, он все про себя понимает – и что красавец, и что никому не нужен. И все это наверняка крутится у него в голове и озлобляет. Он раздражается на бабку, единственного человека, который его искренне любит.
Оля слушала, не перебивая.
В темноте только посверкивали ее большие, на выкате, светло-голубые глаза. Когда Аля наконец выложила ей все, Оля задумчиво протянула:
– Ты, кажется, влипла, подруга! И ничего хорошего я в этом не вижу.
– Почему? Что плохого в любви?
– А что хорошего? Много ты видела счастливых людей? Вот, например, вся русская классика! Или французская. А вокруг? Например, твоя мама – прости! – или бабка. Или эта ваша Мура.
– Муся, – машинально поправила Аля.
– Да какая разница! Нет, хоть убей, не пойму! Лезть в петлю из-за мужика? Да брось! Вот правильно говорит моя Катя – никто из них не стоит наших страданий.
– Ну не знаю, – нерешительно проговорила Аля. – Разве в любви нет совсем ничего хорошего? Я не верю. Стали бы все так убиваться, если бы она приносила одни только слезы!
– Катя умная, да, – усмехнулась Оля. – Правда, все время ревет, я же слышу. Из-за папаши или кого-то другого? Не знаю. Но знаю наверняка: в Болгарию свою она уехала не одна. – Сказав это, Оля расстроилась, подошла к раскрытому окну и, желая сменить тему, заметила: – Красиво.
Слушай, Алька, а ты что, гостей всегда голодом моришь? Лично я жрать умираю! И, кстати, я привезла кучу вкуснятины! Пирожные из «Националя», берлинское печенье. Ветчинки из дома прихватила, колбаски копченой – ничего, предки перебьются, все равно все свалили. А про твоего принца на белом коне вот что скажу: мне кажется, ты все придумала. И про его сказочную красоту, и про несчастную жизнь. Ладно, не дрейфь! Разберемся. А пока пошли вниз.
Как я понимаю, хозяйка здесь ты. И, кроме тебя, пожрать никто не предложит.
Вчетвером пили кофе с бутербродами и пирожными. Софья с Мусей ударились в воспоминания:
– А помнишь, в «Арагви»? А в «Национале»?"
"– А лягушачьи лапки в Париже, в «Синем экспрессе»? А рыбная похлебка в портовой таверне в Марселе?
– Неслабую жизнь девушки прожили, – шепнула Оля подруге. – Кто вообще все это тогда видел?
Аля слушала вполуха, то и дело поглядывала на входную дверь.
