Софья нашла себе компанию по преферансу и была счастлива, оживленна, пребывала в замечательном настроении. Компания собиралась в закрытой беседке, где играли и неторопливо беседовали, лишь делая перерывы на обед и ужин. Оля тоже нашла компанию – целыми днями пропадала у теннисного стола, где собиралась молодежь со всей округи. Словом, все были при деле.
Але это очень подходило: ее никто не доставал, не мучил разговорами – она принадлежала самой себе. А уединение она очень любила. Да и к тому же было море, легкое, доброжелательное, сверкающее золотом утром и потемневшее, серое, словно уставшее, к вечеру.
Аля сидела на берегу и смотрела на воду. И, разумеется, думала о Максиме. Как он там? На даче или в Москве? И когда они теперь увидятся? Неужели только следующим летом? Иногда она отправлялась гулять, бродила по узким, заросшим густыми пирамидальными тополями улочкам с веселыми зелеными и голубыми заборами, с белеными хатками, перед которыми буйно и пестро цвели разноцветные палисадники.
Из-за заборов свешивались тяжелые ветви фруктовых деревьев, поспевающих груш и яблок и уже опадавших, перезрелых абрикосов и вишни.
У калиток, на низеньких скамеечках, сидели бабульки в белых платочках, а перед ними стояли ведра садовых и огородных даров – огромных неровных помидоров, бледных переросших кабачков, гигантских огурцов, мелких, невозможно душистых оранжевых абрикосов и крупных, слегка помятых розовобоких персиков. Над ведрами кружили стаи ос и мух.
Увидев случайных прохожих, бабульки немедленно оживлялись и принимались нахваливать свой товар.
Продавалось все за копейки, даже смешно говорить.
Было понятно, что хозяйки мечтали выручить хоть что-то, хоть жалкую трешку – добро все равно пропадет, варенья давно наварены и компоты закручены, а все это – излишки, которые некуда девать.
Аля отмахивалась от назойливых торговок, и тогда ее просто угощали – в бумажный кулек накладывали семечки или абрикосы.
Она съедала их по дороге, и к ужину возвращаться совсем не хотелось. Она забиралась в самые дальние уголки небольшого курортного городка, уставая, присаживалась на скамейках у домов, откуда тут же выходили люди, предлагали воды или молока и всегда спрашивали, не голодна ли она.
Это был другой народ, не московский. Скорее похожий на тех людей, которых она видела в Клину – неспешных, спокойных, доброжелательных и очень открытых.
