Кто?
— Я не знаю. Но этот человек сказал, что меня ищет милиция, потому что в квартире Алеси нашли мои отпечатки пальцев, и что если я не спрячусь, то меня надолго посадят, и я не смогу никому доказать, что не виноват.
— Типичная позиция страуса. Ты сколько собирался в бегах быть, малахольный? Всю оставшуюся жизнь? Ты даже не подумал, что в тот момент, когда убивали Алесю, ты был еще на работе, и тебя видели твои сотрудники. Ты ж домой к ней поехал в районе обеда, поди с духом собирался, чтобы в квартиру влезть.
Так к этому моменту ее уже в живых не было, придурок.
— Я ж не знал, когда ее убили…
— Что лишний раз подтверждает твою невиновность. Ладно, минские каникулы заканчиваются. Сегодня же мы возвращаемся в Витебск, и ты вместе с нами.
Дзеткевич затравленно смотрел на Галицкого.
— Что ты уставился на меня, как пес, не допущенный к случке? Никто не обвинит тебя в убийстве, которого ты не совершал. Но разобраться во всем нужно, и как можно скорее. Нам с Ганной в Москву надо. Мы не можем оставаться тут до второго пришествия.
Так что мы едем в Витебск вместе. И не спорь. Заявления на тебя Ганна писать не будет, в конце концов, я тебе вывеску сегодня тоже изрядно попортил. — Он скептически посмотрел на разбитую губу и опухшую щеку Дзеткевича. — Так что останешься на свободе. Пока. До следующего косяка.
— Да я больше никогда, — Дзеткевич снова молитвенно сложил руки на груди. — Это для меня урок на всю жизнь. И это, спасибо вам.
Пока Галицкий допивал свое пиво и расплачивался по счету, в голове у него неотвязно вертелась какая-то важная мысль, которую он никак не мог додумать до конца.
В рассказе Дзеткевича было что-то не так. Неправильно. Не так, как на самом деле. Но он никак не мог сформулировать, что именно.
Глава шестнадцатая
Если друг оказался вдруг…
В машине голова заболела снова, да так сильно, что в какой-то момент Галицкий всерьез испугался, что умрет от совсем не к месту приключившегося с ним инсульта. Перед глазами стояла пелена из беспрерывно вертящихся концентрических кругов, которые вспыхивали то красным, то желтым огнем, наплывали друг на друга, сливались воедино и тут же лопались, снова распадаясь, образуя причудливые фигуры, в которых Галицкому виделись то зайцы, то лошади, то страшные, оскаленные лица.
— И мальчики кровавые в глазах, — пробормотал он сквозь зубы, вцепившись в руль так, что побелели костяшки пальцев.
По-хорошему, нужно было съехать на обочину и остановиться, чтобы переждать дурноту.
