— Это я так долго была без сознания? — Ганна испуганно посмотрела в лицо склонившегося над ней пожилого человека в белом халате.
— Да разве ж это долго, — тот усмехнулся в пышные усы. — У вас, девушка, удивительно крепкая голова.
— Я только не могу ее повернуть, — жалобно сказала Ганна.
— Это от бинтов. Голова у вас пробита, сейчас мы ее разбинтуем, посмотрим, перевязочку сделаем, будет у вас нашлепка полегче, завертите головой как миленькая.
— Мы тогда пошли, — полуутвердительно-полувопросительно сказал Галицкий.
— Тебе что-нибудь нужно?
— Холодного борща, свекольника, — быстро сказала Ганна. — И драников со сметаной. Можно две порции.
Ее слова отчего-то вызвали гомерический хохот. Смеялся усатый доктор, смеялся хлопающий Илью по плечу Гарик, улыбался даже сам Илья. Ганна искренне не понимала, над чем они ржут.
— Точно будешь жить, — сообщил Гарик, отсмеявшись. — Знал бы я, что ты первым делом жрать попросишь, так и не срывался бы к тебе посреди ночи.
— Чего ей сделается, у нее голова пустая, — поддержал его Галицкий.
Ганне вдруг стало так обидно, что слезы полились из глаз. Бурный поток стекал по щекам и впитывался в марлевую шапочку, навязанную вокруг головы. Под подбородком тут же стало мокро.
— Я вас не просила ко мне приезжать! — срывающимся голосом выкрикнула она. — Можно было не совершать подвигов за рулем. И тебя, Гарик, тут тоже никто не ждал. Кажется, я в бреду не повторяла имя «Павел»…
— Конечно, у тебя пустая голова, — безжалостно сообщил в ответ Галицкий.
— Потому что умный, взрослый человек не может вляпаться во все неприятности, которые кладет ему под ноги судьба. Ладно, еды мы тебе принесем, а пока доверься докторам и прекрати истерику.
Слез Галицкий не терпел. Об этом он написал ей в одном из писем на самой заре их знакомства. С ним вообще получалось в аккурат, как в стихотворении Ахматовой. Галицкий «не любил, когда плачут дети, не любил чая с малиной и женской истерики», вот только Ганна не была его женой.
Она закусила губу и сосредоточилась на врачебных манипуляциях, которые доктор совершал с ее несчастной головой.
Минут через сорок она уже лежала без повязки, а с заменившей ее марлевой нашлепкой (Ганна постеснялась спросить, выбрили ли ей волосы на голове или нет, но страшно мучилась по данному вопросу), умытая и в меру довольная, насколько это позволяли обстоятельства, она уже ела в кровати и уплетала за обе щеки принесенные Галицким драники со сметаной.
