Слышу тихий, звенящий колокольчиком смех и бормотание… неясное, смазанное. Растревоженный незнакомыми эмоциями заключенного, гуль, подземный Страж, тоже прислушивается. Но не ко мне, потому что знает мелодию моих сердец… Он слушает — внимательно и жадно, как ровно стучит маленькое сердце у меня под боком.
С трудом давлю тихий негодующий рык. Не смей! Ты, жалкое порождение чужой злой воли, даже думать не смей! Прижимаю Лиса так крепко, что слышу, как похрустывают тонкие косточки. Захлопни пасть, гуль! Не отдам!
Замыкающие браслеты сжимают запястья, как костлявые лапы смерти, — все сильнее и сильнее, будто чуя мой страх…
Детский смех.
Он слышит мои мысли, и те будят в нем голод. Теперь Страж ищет теплую кровь… Тихий жалобный писк, бульканье… Он пожирает крысу, чавкая и давясь требухой…
Встаю, подхватив Лиса на руки. Тот сопит, раздувая щеки, как хомяк. Что же мне с тобой делать, лисенок? Поскорей бы отправить домой — и избавиться наконец от невыносимого беспокойного чувства! Но, зная тебя, вполне справедливо терзаться опасениями, что умудришься влипнуть в очередные неприятности!
Запереть бы в комнате на три подвесных замка… Хотя чем тогда я буду отличаться от моих собственных тюремщиков?
С тяжелым вздохом покидаю каменное плато и иду в глубь коридора, бережно неся свою ношу.
Три дня. Мне осталось терпеть всего лишь три дня. В конце концов, что может случиться за столь краткий срок?
Лис взбрыкивает в моих руках, как тонконогая сайга в капкане. Вытянув руку, больно дергает за волосы.
Недоуменно гляжу в безмятежное лицо. Дыхание ровное, ресницы слегка подрагивают — определенно, все еще спит. Хмыкаю и собираюсь продолжать путь, когда цепкие пальцы вновь зарываются в волосы, дергая что есть силы. Вот шельма неугомонная! Шиплю сквозь зубы, давя ругательства. С трудом сдерживаю желание разжать руки, позволив тощему телу грохнуться на пол. Но вместо этого лишь тихонько потряхиваю маленькое чудовище в воздухе, с отвращением осознавая, что веду себя, как какая-нибудь безумная мамаша, успокаивающая капризного младенца.
Опускаю голову и вздрагиваю, столкнувшись взглядом с темными и влажными, как листва даагского дерева, глазами, затуманенными сонной поволокой. Лис щурит припухшие со сна веки, бормочет что-то неясное. Невольно наклоняюсь ближе, чтобы расслышать.
— Др-рра-а-коша… — тихо мурлычет тот.
Насмешливо фыркаю и отстраняюсь. Что еще за нелепость?
Тонкие пальцы ласково гладят меня по волосам, и я отчего-то не спешу отбрасывать руку.
